Рассвет русского царства. Книга 2 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 31

— Князь Шуйский… — уставшим голосом сказала она. — Ты снова привёл кого-то? Разве мало мне мучений от одного лекаря?

Она скосила глаза на Франческо. И тот чуть приподнял подбородок.

— Великая княгиня, этот юноша не чета прочим, — мягко произнёс Шуйский. — Он отмечен Божьим даром. Он спас моего племянника, спас меня самого. Я ручаюсь за него своей головой.

— Твоя голова, Василий, и так держится некрепко, — на что-то намекнула она, при этом я видел, как напряглись скулы у Шуйского.

Тем временем её взгляд переместился на меня. Тяжёлый, изучающий взгляд умирающей женщины.

— Подойди ближе, — велела она.

Я сделал три шага вперёд и снова поклонился.

— Как зовут тебя?

— Митрий, государыня.

— Митрий… — повторила она. — И сколько же тебе лет миновало, Митрий?

Вопрос был ожидаемым. В этом времени возраст значил опыт. А опыт — это седая борода и важно надутые щёки. У меня не было ни того, ни другого.

— Шестнадцать, государыня, — ответил я честно.

— Да? — брови княгини удивлённо поползли вверх. — Я думала, что ты старше. — На её измождённом лице проступило выражение крайней усталости. — Шестнадцать… И уже лекарем себя мнишь? Дааа… — протяжно произнесла она. — Видимо, муж мой решил от меня избавиться, раз дозволяет пускать ко мне детей вместо врачей. Или ждёт, когда я наконец освобожу место…

Она замолчала, и тут же нарисовался «мистер седая борода и надутые щёки»!

— Вот-вот, государыня! — тут же вклинился Франческо. Он шагнул вперёд, словно защищая пациентку от моего присутствия. — Я говорил князю Василию Федоровичу! Это оскорбление! Приводить к ложу Великой княгини безродного мальчишку, который и латыни-то не знает! Это варварство! Он только навредит, нарушит баланс гуморов, который я с таким трудом пытаюсь…

Шуйский медленно повернул голову к итальянцу. Он ничего не сказал. Просто посмотрел. Тяжёлым таким взглядом воеводы, что итальяшка тут же заткнулся.

Франческо поперхнулся на полуслове. Итальянец отступил на шаг назад, поджав губы, но продолжая метать в мою сторону злобные взгляды.

В этот момент от дверей отделилась тень. Михаил Тверской, брат княгини, подошёл к ложу.

— Маш, — тихо позвал он, опускаясь на колени рядом с кроватью и беря её руку в свои ладони. — Прошу тебя… Не смотри на его молодость. Хуже ведь не будет…

Последние слова повисли в воздухе. Тогда Мария Борисовна посмотрела на брата.

— Хуже не будет… — повторила она, но с таким пофигизмом в голосе, что стало очевидно… она сдалась.

— Пусть смотрит.

Тверской кивнул мне, разрешая подойти.

— Господин князь, — произнёс я. — Мне нужно осмотреть княгиню.

— Так осматривай, — кивнул Шуйский.

— Для этого мне нужна тишина и свет, — продолжил я, косясь на итальянца. — И чистый воздух. Здесь слишком много людей.

Франческо вспыхнул, как сухой порох.

— Что⁈ Ты смеешь выгонять меня? Меня, личного врача Великого князя? Я должен следить, чтобы ты не натворил бед своим невежеством!

Я посмотрел прямо в глаза итальянцу.

— Синьор Франческо, — наклонил я голову набок. — Если вы так уверены в своём лечении, то почему княгиня всё ещё не встала?

Удар ниже пояса. Франческо открыл рот, хватая воздух, лицо его пошло красными пятнами.

— Я… Да как ты смеешь… Это сложный случай! Дисбаланс чёрной желчи…

— Я не знаю про желчь, — перебил я его, поворачиваясь к Марии Борисовне. — Но я знаю, что больному нужен покой. Великая княгиня, — я поклонился ей, — позвольте мне остаться с вами, вашим братом, князем Шуйским и одной служанкой, а лишние глаза мешают сосредоточиться.

Княгиня перевела взгляд с моего лица на багровое от ярости лицо Франческо. В уголках её губ мелькнуло что-то похожее на слабую улыбку. Кажется, ей даже понравилось, как я осадил заморского гостя.

— И то верно, — прошептала она. — Надоел он мне. Жужжит и жужжит, как муха осенняя. А толку нет. — Она чуть заметно кивнула. — Пусть все выйдут.

Михаил Тверской тут же поднялся с колен и обернулся к служанкам и врачу.

— Вон, — рявкнул он так, что пламя свечей дернулось. — Вы слышали княгиню?

Две служанки прыснули к дверям, как испуганные мыши. Франческо задержался, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

— Вы совершаете ошибку, — прошипел он, обращаясь к Тверскому. — Большую ошибку.

— Мы это запомним, Франческо, — холодно ответил Шуйский. — Ступай.

Итальянец резко развернулся, взметнув полами халата, и вылетел из комнаты.

В комнате стало тише.

Я подошёл к окну и, не спрашивая разрешения, отдёрнул тяжёлую штору. В комнату ворвался сноп яркого дневного света, в котором виднелись пылинки. Мария Борисовна зажмурилась, но не отвернулась.

— Свежий воздух, — пробормотал я, приоткрывая створку окна. — Вам нужно дышать, Великая княгиня.

Я вернулся к кровати, поставил свой саквояж на столик у изголовья и расстегнул пряжки.

— Позволь твою руку, — попросил я, доставая чистую льняную тряпицу.

Мария Борисовна протянула мне тонкую, почти прозрачную ладонь. Я нащупал пульс. Слабый. Нитевидный. Аритмичный.

— Сейчас я буду задавать вопросы, — сказал я, «глядя» на секундную стрелку в своей голове (часов у меня не было, считал удары про себя). — Постарайся отвечать честно. Даже если это будет касаться того, что ты ела, пила или… кого принимала.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Спрашивай, — не воспринимая меня всерьёз, сказала она. — Мне скрывать нечего.

Начал я с того, как она спит, на каком боку, стараясь оттянуть самые главные вопросы связанный с водой и питьём. Великая княгиня отвечала спокойно, но, когда в голосе стало проклёвываться лёгкое раздражение, я перешёл к главным вопросам.

— Ну что, лекарь? — уставшим голосом спросила Марии Борисовны. — Может объяснишь зачем тебе моя рука?

— Я считаю удары сердца, государыня, а не дни, — ответил я, стараясь говорить ровно. — Дни считает Господь, а мое дело — помочь сердцу биться ровнее.

Я отпустил её руку, но не отошел. Теперь нужно было осмотреть её внимательнее. Я осторожно приподнял её веко большим пальцем. Склера была желтоватой, мутной, с лопнувшими сосудиками. Печень. Печень страдала едва ли не больше сердца.

— Открой рот, пожалуйста, — попросил я.

Княгиня послушно разжала губы. Я заглянул внутрь.

Слизистая бледная, десны рыхлые, кровоточат. Но главное не это, а запах. Едва уловимый, сладковато-металлический, с нотками чеснока, хотя я сомневался, что Великую княгиню кормили чесноком на завтрак.

Мысли в голове закружились, складываясь в неприятную мозаику.

— Позволь взглянуть на твои руки, государыня. Ладони.

Она протянула руки. Кожа на ладонях была сухой, местами покрытой странными темными пятнами — гиперкератоз. Я перевернул её ладонь и всмотрелся в ногти.

— «Вот оно», — ещё сильнее нахмурился я.

На ногтевых пластинах, поперек ложа, четко проступали белые полосы. Линии Меса… В моей прошлой жизни, в учебниках по судебной медицине, эти линии были классическим маркером.

Картина складывалась слишком уж складная. Полинейропатия (онемение конечностей, о котором она наверняка молчит), проблемы с сердцем, поражение печени, характерные изменения кожи и ногтей.

— Ты побледнел, лекарь, — заметила она. — И руки у тебя дрожат.

Она кивнула Дуняше.

— Поди прочь. За дверь стань. И вы тоже выйдите! — приказала Великая княгиня.

— Но! — попытался возразить её брат.

— Миша, я хочу поговорить с ним одна!

С большой неохотой Тверской и Шуйский вышли из палат Марии Борисовны.

Мы остались одни.

— Говори, — серьёзным тоном сказала она. — Я же вижу, что ты пришёл к каким-то выводам. И я была не права… ты не такой, как Франческо. Тот сыплет латынью, чтобы скрыть свою беспомощность. А ты молчишь, но вот глаза твои тебя выдают.

Я внимательно посмотрел на Марию Борисовну. Не так, как Митрий, а как Дима, тридцатипятилетний мужчина из будущего.