Рассвет русского царства. Книга 2 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 51

Марьяна натянула плащ и подошла к двери, где обернулась.

— Прощай, Дмитрий Григорьевич Строганов.

— Прощай, Марьяна.

Глава 22

После того, как Марьяна ушла, сон как рукой смыло. Лишь когда за горизонтом стали проблёскивать первые лучи, я провалился в сон. В итоге, когда меня разбудила холопка, напомнив, что я просил меня разбудить, я был, мягко говоря, в не самом лучшем расположении духа.

Одевшись, я пошёл к боярскому терему, чтобы попрощаться с семьёй Ратибора и им самим.

Боярыня встретила меня в светлице. Она была одета в простое дорожное платье. И в глазах читалась усталость.

— Дмитрий Григорьевич, — она улыбнулась. — Рада видеть тебя целым и невредимым.

— И я рад, Любава Андрониковна, — слегка поклонился я.

— Знаешь, я хотела сказать тебе спасибо. Этот Курмыш… ничего против, но я скучала по Москве. По её шуму, по людям, по жизни. Мне тяжело дался переезд из Константинополя в Москву, а когда нас сослали сюда, то со скуки чуть не умерла. — Она подошла к углу, из которого открывался вид на двор, где слуги грузили сундуки на телеги. — Митрий, — она повернулась ко мне, — ты сделал для нас очень много. Спас Глеба… ты открыл Ратибору дорогу обратно в Москву.

— А ты обучила меня грамоте и этикету. Принимала участие моём взрослении, помогала в моих начинаниях…

— Начинаниях? — наклонила она голову набок.

— Ратибор Годинович рассказал мне о вашей роли в моих делах.

— О, рыбе, арбалетах… — начала перечислять она, на что я кивнул. — Неужели ты считаешь, что это идёт хоть в какое-нибудь сравнение с тем, что ты спас Глеба? — она усмехнулась. — Всё, чего ты добился, ты сделал своими руками и головой. Мы лишь немного помогали тебе.

— Как скажешь, боярыня, — по-доброму поклонился я.

— Ладно, — сказала Любава и с её лица пропала улыбка. — Я хочу тебя предупредить

Я напрягся.

— О чём?

Любава подошла ближе, понизила голос.

— Шуйский. Он помог Ратибору, но не из доброты душевной. Он собирает союзников. Умных, сильных и полезных, коим счёл и Ратибора. Судя по тому, что я слышала, Василий Федорович окружил тебя теплом и заботой. Спал в его тереме, кушал с его семьёй за одним столом. — Она ненадолго замолчала. — Согласись, такое отношение подкупило тебя?

— Эм… да, — не стал я отрицать очевидного.

Она кивнула и продолжила.

— Шуйский… ещё некоторое время он будет с тобой обходителен. Но помни: ничего не бывает бесплатно. Когда он попросит услугу взамен, она может оказаться… неприятной. Начнёт он с мелочей, но потом его просьбы будут всё сложнее и сложнее.

— Паук, — произнёс я.

— Паук? — не поняла она почему я так его назвал.

— Боярыня, ты мне пытаешься сказать, что Шуйский, как паук, дёргает за паутину, оплетая ей не только своих врагов, но и союзников.

— Хм, какое интересное сравнение. Паук, — сказала она таким тоном, словно впервые его слышит. — А мне нравится. И да, Шуйский именно такой… Почему ты улыбаешься? — заметила Любава улыбку на моём лице.

— Потому что все, кто имеет власть, дёргает за ниточки, и плетёт свою паутину, — ответил я.

В глазах Любавы промелькнул холодный блеск.

— Ты сейчас намекаешь на меня и Ратибора? — Недолго думая я кивнул, и спустя несколько секунд она усмехнулась. — Что ж, ты прав. И, наверное, я была не права. Ты смог бы продвинуться наверх, оставшись в Москве.

— Почему ты так решила?

— Раньше ты бы ни за что не сказал таких слов. Потому что знал и осознавал своё положение. Сейчас же ты начинаешь показывать своё истинное лицо.

— Любава Андрониковна, это не меняет моего самого лучшего отношения к тебе, твоему мужу и Глебу. Ваша семья использовала меня, я…

— Использовал нас.

— Всё честно, — улыбнулся я.

— Ты прав. — Любава с грустью посмотрела на меня. — Береги себя, Дмитрий. Что-то мне подсказывает, у тебя большое будущее, просто не дай им сломать тебя.

В этот момент в комнату вбежал Глеб. Он был в дорожной одежде, на боку болталась сабля. Увидев меня, его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Дима! А я только что бегал к тебе на подворье чтоб попрощаться, а ты уже здесь.

— Пришёл попрощаться с вами, — сказал я.

Серьёзный разговор по душам с приходом Глеба прекратился. И мы несколько минут проболтали о том, какой выдалась у меня дорога туда и обратно. Где останавливались, и какие места лучше обходить стороной.

— Если будешь в Москве и не заедешь к нам, клянусь, обижусь! — слегка повысив голос сказал Глеб.

— Спасибо, Глеб, — искренне сказал я. — Если тебе надоест Москва, то тебе здесь тоже будут всегда рады.

Была мысль подарить Глебу свою саблю, но потом подумал, что мне она здесь пригодится больше, чем ему в Москве. Вот если… вернее, когда соберусь в столицу, то подготовлю подарки, среди которых будет ещё одна выкованная мной сабля.

Примерно через час Ратибор, Любава, Глеб и большая половина дружинников выехали из Курмыша. Я стоял у ворот, провожая их взглядом. Караван был немаленький и в какой-то момент мимо меня проехал Ванька Кожемякин с Марьяной и её родителями.

Ванька был счастлив, как никогда. Он поклонился мне перед отъездом, ещё раз поблагодарив за то, что я помогал им зарабатывать.

— Не за что, Ванька, — сказал я. — Живи да радуйся.

Марьяна сидела в телеге, закутанная в платок. Наши взгляды встретились на мгновение. В её глазах я заметил странную смесь грусти и облегчения. Она кивнула мне едва заметно и отвернулась.

Но, как мне показалось, она рада, что уезжает отсюда. Честно говоря, я тоже испытал облегчение. Мой «роман мести» был ошибкой. Приятной, но ошибкой. Марьяна хотела чувств, которых я дать не мог. А я хотел… чего? Отомстить Ваньке через его жену? Хотя, отрицать не стану, с Марьяной мне было хорошо. И как итог, когда её телега проехала мимо меня, на душе стало тяжело…

Вскоре весь караван скрылся за дальним лесом, и я выдохнул. Для Курмыша это был конец эпохи, и начало моей новой жизни.

Два месяца. Шестьдесят дней, стёртых в пыль, опилки и дорожную грязь. Курмыш гудел, как растревоженный улей. Мой участок, который я теперь с полным правом называл усадьбой, превратился в одну большую стройплощадку. Стучали топоры, визжали пилы, моё личное гордое детище, и пахло свежей сосновой стружкой.

Я стоял у навеса, где Гаврила с двумя новыми холопами, купленными в Нижнем, распускал брёвна на доски.

— Ровнее держи! — гаркнул я, перекрикивая скрежет металла. — Ты не колбасу режешь, Микита! Угол завалишь, доска винтом пойдёт, кому я её потом продам? Татарам на растопку?

Микита вздрогнул и выровнял полотно. В основном, доски выходили ровные, которые мне было нестыдно продавать. И в этом была суть. Те сто рублей жалования таяли быстрее весеннего снега. Зерно, инструменты, лошади, железо, кожа, всё требовало серебра. А отдачи пока было кот наплакал. Копчёная рыба шла хорошо, арбалеты начали приносить прибыль, но на одной торговле дружину не прокормишь.

— Дмитрий Григорьевич! — послышался знакомый голос.

Я обернулся, и увидел, что к мне идёт Григорий. Теперь он носил добротный кафтан, подпоясанный широким кушаком, а на боку висела сабля — не казённая, а его собственная, купленная в Нижнем.

— Что, отец? Опять с Богданом сцепились?

Богдан, десятник царской дружины, был мужиком исполнительным, но упёртым, как старый пень.

— Да нет, Богдан смирный сегодня, — отмахнулся Григорий. — Дело другое. Людей мало.

Он подошёл ближе, понизил голос.

— Мы график караулов уже в третий раз обговариваем, но никак не сходится. Если мы выставляем дозоры на дальних подступах, как ты велел, то в самом остроге остаётся полтора калеки. А если держим людей здесь, слепые мы, как котята. Татары подойдут на версту, а мы и не чухнем.