Жрец двух богинь (СИ) - Горъ Василий - Страница 2

— Мою высокую госпожу разочаровала парочка неррейнцев… — удовлетворившись продемонстрированным уважением, негромко заговорил я. — У одного сломан нос, вырваны обе ноздри, на левой скуле пятно от ожога, а на правой руке нет мизинца. Второй отзывается на имя или прозвище Лин, заплетает в хвост серебряную цепочку и таскает на левой руке наруч, а под ним метательный нож.

Вышибала облегченно перевел дух, выпрямился, угодливо улыбнулся щербатым ртом и затараторил, глотая добрую половину букв:

— Это Бесн-ватый Охлоп и Лин Жало, гас-п-дин! Они… э-э-э… пришлые. Нарис-в-лись в гор-де мес-ца п-лтора н-зад, и… эта… бычат. Ща тута, у нас. Сид-ть слева, в за-алатом закутке. Жруть и пьють, значица. У Охлопа чекан, н-гайка, швырк-вые ножи и зас-п-жник. У Жала сам-стрел, булава, н-гайка и, значица, ножи.

— Под кем ходят?

— Па-ака ни па-ад кем! — радостно доложил громила. — А даже если б и ха-адили, вст-вать м-жду ними и вашей гасп-жой дураков нет!

— Разумно! — усмехнулся я, дождался, пока на удивление догадливое мясо откроет передо мной дверь, и шагнул через порог. Само собой, не выпуская из поля зрения добровольного помощника.

Внутри «Сломанная оглобля» выглядела еще более убого, чем снаружи. Потолок оказался покрыт таким слоем копоти, словно ее не соскребали со дня постройки здания. Столбы, подпирающие прогнившие балки, а также стены и столы были увешаны связками давно высохшего чеснока и «украшены» зарубками всех форм и размеров. А пол покрывал сплошной ковер из объедков и луж блевотины, пива и кислого вина. Впрочем, здесь, в Омуте, то есть, в самом центре Грязи, обнаружить что-либо другое я и не надеялся. Поэтому, оглядев зал и запечатлев в памяти взаимное расположение всех «отдыхающих» посетителей, а также оценив их боевые возможности, сходу повернул налево и двинулся к «Золотому» углу, предназначенному для «особо важных гостей». А таковых в чуть менее зачуханном, чем остальное помещение, закутке оказалось аж четверо — двое неррейнцев, один то ли шаномайнец, то ли хамлатец, и мой соплеменник, риеларец. Правда, какой-то уж очень мелкий и плюгавый.

Эта четверка жрала мясо с какой-то кашей. Руками. Из общего, основательно выщербленного и не особенно чистого, блюда. Пила так же — прямо из горлышка видавшего виды полуведерного кувшина. Судя по раскрасневшимся лицам, излишне громкой речи и «размазанным» жестам, довольно давно. Тем не менее, на изменение звукового фона — а с каждым моим шагом по «Оглобле» в зале становилось все тише и тише — отреагировала похвально быстро: местные, сидевшие спиной к стене, подняли головы, увидели меня, неплохо освещенного факелами, и смертельно побледнели. А гости из Неррейна развернулись на месте, за пару-тройку ударов сердца оценили мой внешний вид и сломались. В смысле, довольно толково изобразили недоумение и в процессе обмена взглядами почти незаметно изменили положение тел так, чтобы оружие оказалось под рукой, а поза давала возможность в любой момент сорваться в атаку или на бег.

Я остановился в паре шагов от их скамьи, убедился, что внешний вид этих ублюдков в точности соответствует полученному описанию, и мысленно обратился к своей госпоже. А через миг, почувствовав ее внимание, ощутил, что окружающий мир становится ярче, четче и, что самое главное, существенно медленнее. Несмотря на то, что все это с той или иной периодичностью испытывалось уже почти полтора десятка весен, на моем лице сама собой расцвела счастливая улыбка, которую обыватели почему-то называли предвестницей боевого безумия:

— Я — Голос и Карающая Длань Майлары Пламенной…

После этих слов в харчевне стало тихо, как в склепе. Еще бы — у большинства шаномайнцев эти слова вызывали безотчетный ужас, ибо пахли Большой Кровью. А вот незваные гости нашего королевства остались равнодушными. Ну, или постарались выглядеть таковыми.

Я мысленно усмехнулся, выдержал положенную паузу и продолжил в том же духе:

— Сегодня утром моя высокая госпожа услышала мольбы Наили, дочери Варлама-плотника с Вороньей улицы, сочла эту девицу достойной божественной помощи и приговорила вас, Бесноватый Охлоп и Лин по прозвищу Жало, к Воздаянию!

— Да я такую знать не зна— … — презрительно скривив губы, начал Охлоп, делая вид, что собирается доказывать свою невиновность, но в середине фразы кистевым броском левой руки отправил в полет метательный нож. Через половину удара сердца такой же нож сорвался и с ладони его товарища. Кстати, задержка между атаками и боевое взаимодействие эта парочка отработала на совесть: мне в горло полетел только первый клинок, а второй был нацелен в то место, куда я должен был сместиться во время уклонения или ухода. На этом, как и следовало ожидать, атака не закончилась — когда я, не сходя с места, отбил ладонью подлетающую смерть, Бесноватый в стремительном выпаде попытался вбить жало чекана за мою левую ключицу, а Жало на очень хорошей скорости ударил булавой в левое колено.

Дерись я с ними без благословения Пламенной и весен десять тому назад, мог бы и не успеть. А так, не особо напрягаясь, сместился назад и вправо, в самом начале движения выбросив из рукава било кистеня — стальной шарик, заблаговременно обернутый войлоком. И тут же повторил этот удар по второму загорелому и обветренному лбу. Тем самым, отправив обоих татей в беспамятство. Само собой, расслабляться и не подумал — продолжил перемещение и остановился так, чтобы не оказаться спиной ни к одному посетителю «Сломанной оглобли». А затем, оглядев зал тяжелым взглядом, поинтересовался, нет ли у кого-нибудь желания оспорить волю моей госпожи.

Как и следовало ожидать, желающих вмешиваться в промысел богини Справедливости в харчевне не оказалось. Наоборот, некоторые присутствующие выказали свое полное согласие с волей Майлары Пламенной, а один, самый храбрый или безрассудный, даже заявил, что ей стоило обратить свой взор на эту парочку месяца на полтора раньше. Правда, закончив говорить и увидев во взглядах глазах окружающих его людей угрозу напополам с презрением, очень быстро протрезвел и бочком-бочком двинулся к входной двери.

Задерживать его я и не подумал — снял с била войлок, сдвинул рукав с левого наруча, закрепил шарик в соответствующем «гнезде», сложил ремень кистеня змейкой и затолкал его под полоску сыромятной кожи. Затем вытащил из-за голенища засапожник и, не переставая следить за невольными зрителями, быстренько перерезал обоим неррейнцам связки под мышками и коленями. А когда закончил, заткнул уродам рты обрезками ткани с их же штанов и отправил вышибалу на поиски чего-нибудь вроде черенка от лопаты.

Тот тут же унесся на улицу, а через риску-полторы вернулся с дрыном толщиной в три моих пальца. Выслушав следующее распоряжение, сломал деревяшку пополам и, вытащив засапожник, начал «украшать» обе половинки глубокими косыми зарубками, чем-то похожими на топорщащуюся рыбью чешую.

Работал истово, не останавливаясь, поэтому закончил довольно быстро и протянул деревяшки мне. Я осмотрел оба орудия Воздаяния, поблагодарил здоровяка за помощь, взял со стола первую попавшуюся под руку глиняную кружку и вылил ее содержимое на головы татей. А когда те пришли в себя, попробовали пошевелиться, поняли, что я с ними сделал, и взвыли, принялся вколачивать в головы окружающих волю своей госпожи:

— Эти ублюдки имели наглость заявиться в столицу нашего королевства и вломиться в дом одного из наших сограждан. Убив главу семьи, ссильничали его жену и двух дочерей, после чего вынесли все, что не было приколочено. Младшая дочь Варлама-плотника, еще не запятнавшая свою душу ни одним из семи смертных грехов, истекла кровью и ушла за Грань, старшая, столь же непорочная, сошла с ума, а их мать окривела на один глаз и понесла от гнилого семени. Моя госпожа пообещала Наиле божественную справедливость, а значит, очень скоро эти твари почувствуют на себе почти то же самое, что прошлой ночью испытали их жертвы…

Неррейнцы замычали в кляпы. А я, поймав взгляд Бесноватого, демонстративно провел пальцами по «чешуйкам» одной из деревяшек и, заметив в глазах татя понимание, холодно усмехнулся: