Медсестра. Мои мужчины – первобытность! (СИ) - Фаолини Наташа - Страница 11

Тишина. Не глухая, а напряжённая, даже звенящая. Кто-то вдалеке роняет плетеный ковш с водой, та выплескивается и впитывается в землю.

Вар и Рив не двигаются, но я ощущаю, как в них поднимается сила. Не ярость – сосредоточенность. Как перед прыжком.

– Сейчас? – уточняет Рив, почти шепотом.

– Было бы отлично. Если они боятся вас – пусть боятся с уважением.

Урма стоит у одного из шалашей. Её глаза сверкают от ненависти. Но под этой яростью – страх. Она понимает, что я только что потянула за нитку, которую она прятала годами.

– Скажи, – рычит Вар, – и я сломаю его.

– Скажи, – вторит Рив, – и его имя забудут до весны.

Мы идём прямо в центр поселения. Я – между ними, будто под защитой двух гигантских валунов.

Люди расступаются. Дети прячутся за взрослыми. Женщины бледнеют. Мужчины вытаскивают оружие, но не поднимают. Вокруг костра собирается толпа.

– Слушайте! – громко говорю я. – Здесь два вождя. Сегодня тот, кто зовёт себя вождём, должен доказать это.

Словно в ответ Вар поднимает дубину над головой и глухо заявляет:

– Я, Вар из каменного холма, вызываю на бой вождя Жагура.

Рив бросает копьё в землю рядом:

– И я, Рив с горного перевала, подтверждаю бой. Один против одного. Здесь. Сейчас.

И тут всё взрывается. Шёпоты, выкрики, звон стали. Кто-то зовёт старейшин. Кто-то зовёт детей в шалаши, но никто не уходит. Готова поклясться, что нечто подобное в поселении происходит нечасто. Люди тут занимают себя работой, других занятий попросту нет.

Я поворачиваюсь и встречаю взгляд Урмы.

Её губы дрожат. Не от гнева – от осознания, что вся ее власть сыпется мне под ноги.

Толпа начинает расступаться, и из-за спин выходит вождь. Муж Урмы.

На вид ему не больше тридцати, но лицо уже съедено злобой и привычкой к власти. Тёмные волосы спутаны, на коже – грязь и старая кровь. Грубые черты, тяжёлый подбородок, глаза как у животного, которого разбудили посреди гнилого сна. Он невысок и коренаст, не мощный, но жилистый – в нём нет достоинства, нет силы, только злость и уверенность, что его боятся.

На плечах шкура, вся в пятнах. На шее – ожерелье из зубов, но ни один из них не выглядит настоящим трофеем. Скорее – символом чужой добычи. Или страха. Его пальцы тянут за собой тупой каменный топор.

– Чужаки звать меня на бой?! МЕНЯ! – рычит он и плюет на землю.

Я кривлюсь от мерзости.

– Ты не в праве! – взвизгивает Урма, поддерживая своего мужа.

– Нет, – говорю я, глядя только в глаза её мужу, – но скоро ты не будешь вождём. А она – не будет первой женщиной племени.

В этот момент лицо вождя искажается. Он срывается с места, рычит, как зверь, выдергивая топор из-за спины. Пыль взлетает из-под его ног, будто сама земля хочет оттолкнуть его назад. Он несётся ко мне с неуклюжей яростью, без тактики – только инстинкт, только злоба.

Но не он добирается до меня первым.

Урма – быстрее.

Её голос срывается в диком крике, и в следующее мгновение она бросается на меня, будто безумный шакал, что защищает свою последнюю кость. Её пальцы вонзаются в мои волосы, тянут вниз, грубо, с ненавистью, которую она копила годами.

Я теряю равновесие, но не падаю. Только отшатываюсь, чувствуя, как в голове взрывается боль.

– Слуга злых духов! – шипит она мне в лицо, – Ты хочешь моего мужа? Моей власти?!

Вар перехватывает Урму за запястье, и я слышу, как её дыхание обрывается от боли. Рив оттаскивает её назад, вцепившись в плечо, и та визжит уже не от ярости – от страха.

– Хватит, – рычит Вар, глядя на неё сверху вниз. – Ты уже проиграла.

Но Урма извивается, как бешеная, а её муж... не подходит. Он стоит. Смотрит. Не на неё – на меня. В его глазах нет желания спасти. Только раздирающее унижение.

Он бросает быстрый взгляд на Урму, которая всё ещё вырывается из рук Вара, визжит, как загнанная самка, и в этот миг его лицо искажается ещё больше.

Он не скрывает отвращения. Это не гнев ревнивого мужа. Это – усталость. Презрение.

Он смотрит на неё, как на гнилую кость, что застряла в горле.

– Да заберите вы её, – бормочет он, и голос у него звучит почти с насмешкой. – Я с ней десять зим. Десять! Ни одна ночь не проходит без её визга. Она орёт, как старая ворона, даже когда спит.

Он плюёт в пыль, кривит губы.

– Других жен ко мне не подпускает. Как пиявка. Села – и не соскрести.

Урма, услышав это, замирает. Ее глаза округляются, как у зверя, который впервые понял, что не страшен.

Жагур делает шаг вперёд. Его осанка не внушает уважения, но голос – громкий:

– Но если вы хотите вызов, то будет вызов, но не мне одному.

Он обводит всех вокруг, голос звучит жёстче:

– Пусть соберутся все вожди! Все племена! Пусть все приведут сильнейшего воина. Пусть битва будет честной – один против другого. До крови, до смерти.

Толпа гудит. Кто-то ахает. Даже мужчины, стоящие с копьями, переглядываются – это больше, чем кто-либо ожидал.

Жагур замолкает на миг. А потом поворачивается ко мне. Его глаза сужаются. Улыбка кривится, как у шакала, нашедшего падаль.

– И чтобы у всех был трофей, – произносит он с ядовитым удовольствием. – Победитель заберёт не только власть. Он заберёт Рарру.

На этих словах тишина падает, как камень в воду.

Вар делает шаг. Рив замирает.

Я чувствую, как волна тошноты подкатывает к горлу.

Но все не так плохо, потому что, если они считают меня трофеем… они явно не знают, что это за приз.

Глава 17

На словах Жагура воздух не просто оседает, он сгущается до такой степени, что кажется, его можно резать ножом. Вся толпа замирает. Недоумение, страх, возбуждение – всё смешивается на лицах.

Волна тошноты действительно подкатывает, горькая и резкая. Чувствую себя голой под взглядом сотни глаз, выставленной на аукцион в этом грязном, пропахшем дымом и страхом поселении.

Мой рот наполняется слюной, приходится сглотнуть, чтобы не показать слабости.

Но прежде чем страх успевает пустить корни, он сталкивается с другой силой. Той, что поднялась во мне ещё там, на дороге, когда я решила пойти на этот риск. Гнев. Ярость. И дикое, всепоглощающее осознание собственной ценности, которую эти примитивные умы попытались свести к добыче.

Трофей? Мои губы растягиваются в тонкую, опасную улыбку, которую, надеюсь, видит только Жагур. Ты даже не представляешь, вождь. Ты думаешь, что выставил меня на кон. На самом деле, ты только что поставил на кон всё, что имеешь. И проиграешь.

Вар делает шаг. Всего один, но земля под его ногами словно вздрагивает. Его глаза, до этого сосредоточенные на Жагуре, теперь устремлены на меня. В них нет ни грамма похоти или желания обладания. Только ярость. Чистая, горячая ярость, направленная на того, кто посмел бросить такую тень на меня.

Рив не двигается, но его взгляд... он пронзает меня насквозь. В его глазах нет ярости Вара, но есть что-то более холодное и острое. Понимание. И скрытая сила, готовая в любой момент сорваться с цепи. Если Вар – это удар кувалдой, то Рив – клинок, который найдет самую слабую точку. Он смотрит на меня, и я читаю в этом взгляде вопрос, который он не произносит вслух: Ты готова к этому?

Мои глаза отвечают. Да. Более чем готова. Я ждала этого. Ждала момента, когда смогу показать им, что такое настоящая сила. Не та, что в дубине или копье, а та, что в разуме, в воле, в праве решать самой.

Жагур ухмыляется, довольный произведенным эффектом. Он не видит ярости в глазах Вара. Не видит холодной решимости Рива. И, главное, не видит огня в моих глазах.

Урма всё ещё вырывается из рук Вара и Рива, её визг переходит в хриплое скуление, но теперь оно звучит иначе. В нём нет прежней ярости, только унижение и страх. Страх перед мужем, который выставил её на посмешище. Страх передо мной, которая одним словом разрушила её жалкое подобие власти.

– Заберите ее, – говорит Жагур.

В этом простом предложении вся суть его брака, его отношения к Урме, да и, наверное, к большинству женщин. Отработанный материал. Неудобство.