Рассвет русского царства. Книга 6 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 10

— И что его ждет?

Пронский поднял на меня тяжелый взгляд.

— Он казнит Ратибора, я уверен в этом. Голову ссекут, а может, и четвертуют для острастки. Иван Васильевич сейчас в гневе, а в гневе он страшен. Отец отвечает за сына, Строганов. Таков закон.

Мне оставалось только кивнуть.

Как бы дико и несправедливо это ни звучало для меня, человека из двадцать первого века, здесь это было нормой. Родовая ответственность, так сказать, система сдержек и противовесов, написанная кровью. Наказанию подвергались не только виновные, но и вся родня, особенно в делах об измене. Выкорчевывали под корень, чтобы не было кому мстить.

— И не только Ратибора взяли, — добавил Пронский, добивая меня окончательно. — Арестовали и Любаву, жену его, и слуг ближних, кто при них был. Всех в железо и под стражу.

Мне стало по-настоящему страшно. Любава… мудрая, добрая женщина, которая на свадьбе была мне посаженной матерью. Она-то в чем виновата? Я был уверен, что она ни сном ни духом не ведала о замыслах Глеба.

Но еще более ледяная игла страха кольнула сердце, когда я подумал о другом.

Марьяна. Бывшая любовница и, как я знал, мать моей дочери. Мне нужно было знать, что с ними. Я просто не смогу себя простить, если с ними что-то случится.

— А… а что со слугами? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, с ноткой простого человеческого любопытства, не более. — Они-то за что? Дворовые люди, подневольные…

Пронский пожал плечами.

— Великий князь в гневе, — повторил он, как мантру. — Может слышал, лес рубят, щепки летят. Но… — он задумался. — Если на них прямой вины не будет, если дознание покажет, что они просто горшки выносили да лошадей седлали, то, скорее всего, отпустит. Продадут с торга или раздадут другим боярам. Кому нужны лишние рты в темнице кормить?

— Ясно, — выдавил я, думая к кому обратиться, чтобы в случае чего выкупить Марьяну со всей семьёй. Но в голову ничего пока не приходило.

Мы немного помолчали.

— Что с нами? — сменил я тему. — Нам возвращаться в вотчины? Смотр окончен?

Пронский покачал головой.

— Приказа не было. Никто не расходится. Наоборот, караулы усилены, никого из лагеря не выпускают. Великий князь хочет быть уверен, что зараза мятежа не расползлась дальше. Так что сидим и ждем.

Он посмотрел на меня с прищуром.

— И тебе, Строганов, я бы не советовал дергаться. Вряд ли тебя так рано отпустят. Слишком много событий вокруг тебя крутится. Ты и свидетель, и участник, и пушки твои… Ты сейчас на виду. Любое твое движение в сторону дома могут истолковать как попытку бегства. А оно тебе надо? — с прищуром спросил он.

— Нет, конечно, — ответил я. — К тому же я пока никуда не тороплюсь. Пушки Великий князь наверняка у меня заберёт, и хотелось бы за них деньгу приличную получить. Да и с Шуйскими попрощаться по-человечески надо.

— Да, тут ты прав, — сказал Пронский. — И дел у тебя ещё в Москве полно.

На этой ноте я уже собирался уходить, и хоть разговор вышел тяжелым, но полезным.

— Спасибо за вино, Дмитрий Андреевич, — сказал я.

— Иди с Богом, — махнул он рукой.

Но не успел я сделать и шагу к выходу, как полог шатра резко отлетел в сторону. На пороге возник давешний воин из личной охраны Ивана Васильевича, тот самый, что приходил за нами в прошлый раз.

Он окинул нас взглядом, задержавшись на мне, потом перевел глаза на Пронского.

— Великий князь немедленно требует к себе, — отчеканил он. — Обоих.

Мы с Пронским переглянулись.

— Зачем? — вырвалось у него.

— Не велено сказывать, — отрезал воин. — Велено привести.

Я почувствовал, как напряглись мышцы спины. Только-только выдохнули, и вот опять.

— Едем, — коротко бросил я, выходя наружу.

Выйдя на улицу, я крикнул.

— Семен, ты со мной.

Через пять минут наш небольшой отряд уже скакал по размокшей дороге в сторону Кремля.

Тронный зал Кремля встретил меня тишиной.

Великий князь Иван Васильевич стоял у высокого узкого окна, спиной ко мне. Его пальцы, унизанные перстнями, вцепились в подоконник. Плечи его были опущены, словно кто-то или что-то давило на них.

Я остановился в десяти шагах, не смея подойти ближе, и низко поклонился спине государя.

— Великий князь, — негромко произнёс я, чтобы обозначить своё присутствие.

Он не сразу обернулся. Прошла минута, другая. Наконец Иван Васильевич медленно, словно преодолевая боль в каждом суставе, повернулся.

И на меня смотрел не собиратель земель русских. Не грозный Великий князь. Нет… на меня смотрел смертельно уставший, разбитый мужчина.

Он сделал шаг ко мне, и я невольно напрягся, ожидая удара или окрика.

— Скажи мне, лекарь… — произнёс он. И мне резануло это слово. Не «дворянин», не «Строганов», не по имени-отчеству. Лекарь. Словно он сдирал с меня все титулы и звания, возвращая к той первой встрече, когда я был никем, просто полезным человеком.

— Скажи мне, — повторил он, подходя вплотную. Я почувствовал запах вина, исходящий от него, но пьяным он не был. — Есть ли способ… Есть ли хоть какая-то возможность узнать, чей ребёнок сейчас во чреве моей жены?

У меня перехватило дыхание.

Всё стало ясно в одно мгновение. Глеб Ряполовский не выдержал. Под пытками он выдал всё, что знает. Хотя, честно, я надеялся, что если об этом спрашивать не будут, то эта тайна умрёт вместе с ним.

— «Наверное, — подумал я, — убийство Шуйских и связь с Марией Борисовной как-то связаны. Иначе я просто не понимаю, зачем Глеб об этом рассказал?»

Великий князь смотрел на меня, и в его взгляде была почти безумная надежда.

— Великий князь… — начал я осторожно.

— Отвечай! — воскликнул они и вдруг схватил меня за лацканы кафтана. В его глазах блеснули слёзы бешенства. — Ты ведь знаешь человеческое нутро! Ты видишь то, что другим не дано! Скажи! Можно ли узнать, чья кровь в младенце⁈ Моя… или этого ублюдка⁈

Он тряхнул меня, и я увидел, как дрожат его губы. Самый могущественный человек на Руси сейчас был просто обманутым мужем, которого разрывало сомнение. Для него это был позор, который не смыть кровью.

Я мягко, но настойчиво накрыл его руки своими ладонями.

— Нет, государь, — впервые я его так назвал, при этом глядел ему прямо в глаза. — Такого способа не существует. Ни один лекарь, ни один мудрец, ни один чародей на всей земле, не может определить отца ребёнка до его рождения. — Иван Васильевич замер, но его хватка не ослабла. — И даже после, — добавил я беспощадно. — Кровь людская красна у всех одинаково. Никакие приметы, никакие знаки не дадут точного ответа. Это тайна, ведомая лишь Господу Богу.

Он смотрел на меня не моргая. Словно пытался прожечь меня взглядом, чтобы понять — лгу ли я или нет.

Я не отвёл глаз.

Медленно, очень медленно Иван Васильевич отпустил меня. Он отступил на шаг, словно из него выпустили воздух. Вся та ярость, что держала его, испарилась.

Он отвернулся к стене, упёршись в неё лбом.

— Тайна… — прошептал он. — Тайна, ведомая Господу…

Несколько секунд мы стояли молча, и я слышал его тяжелое дыхание.

Затем он выпрямился. Когда он снова повернулся ко мне, передо мной опять стоял Великий князь.

— О том, что я спрашивал… — произнёс он. — Никому ни слова… Ни единой живой душе. Узнаю, что проболтался, что в кабаке заикнулся или жене шепнул… — Он шагнул ко мне, сузив глаза. — Не сносить тебе головы, Строганов. Я тебя породил, как дворянина, я тебя и уничтожу. Вместе со всем твоим родом, вместе с Курмышем твоим. Понял?

— Понял, государь, — я низко поклонился.

— Ступай, — он махнул рукой, не глядя на меня. — Ступай прочь.

Я вышел из тронного зала и тряхнул головой. Честно… было страшно. В какой-то момент мне казалось, что я могу занять соседнюю камеру с Глебом и Ярославом.

К моему удивлению в соседнем помещении от тронного зала никого кроме стражи не было, и подумав, что я могу возвращаться на Девичье поле, к своим воинам, направился по коридору ведущему на выход.