Рассвет русского царства. Книга 6 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 15

Я для себя все решил. Какие бы времена на Руси ни стояли, какие бы законы здесь ни царили, но я себя никогда не прощу, если не предприму ничего для спасения близких мне людей. Плевать на наместничество. Плевать на риски.

Конечно, я постараюсь вымолить прощение за Ярослава и Марьяну, Ваньку и свою дочь. И, в принципе, у меня было что предложить. Я даже был готов согласиться лить орудия по себестоимости, лишь бы только сохранить жизни близких.

НО!

Если это не получится, у меня было три дня, чтобы пойти другим путём.

Глава 6

Малый совет закончился, и мы с Алексеем вышли на крыльцо великокняжеского дворца. Настроение, мягко говоря, было ни к чёрту. И приговоры, произнесённые Иваном Васильевичем, ещё слышались в ушах. Жестокость Великого князя… возможно она была оправдана логикой выживания власти, но от этого не становилась менее чудовищной.

— Ладно тебе грустить, — попытался успокоить меня Алексей. — Завтра Великий князь успокоится и простит Ярослава. Сам же видел, сегодня он был зол уже с самого начала.

— Хорошо бы, — выдохнул я. — Только вот виселица, это не то место, откуда возвращаются, если князь передумает после того, как табурет из-под ног Ярослава выбьют.

— Тут ты прав, — кивнул Алексей.

У подножия ступеней нас уже ждал Всеволод.

— Нашёл, Дмитрий Григорьевич, — подошёл он к нам.

— Докладывай, — тут же сказал Шуйский.

— Утром Марьяну с дочерью в нижнюю темницу поместили, в общей камере для дворовых Ряполовских, — затараторил Всеволод. — Там и муж её, Ванька Кожемякин.

— А дитё? — спросил я.

— Жива девочка, Дмитрий Григорьевич. Я с тюремным стряпчим перемолвился… Родители не против передать девочку вам. Да и стражники препон чинить не собираются. Никто не хочет брать грех на душу если с дитём что-нибудь произойдёт.

Алексей, словно прочитав мои мысли и понимая, что сейчас творится у меня в душе, положил тяжёлую руку мне на плечо и коротко кивнул.

— Идём, я проведу в темницу.

Примерно через пятнадцать минут мы уже подошли к двухэтажному неприметному зданию. Вот только его важность подчеркивали два стражника с бердышами. Увидев Шуйского, оба низко поклонились и один произнёс.

— Прими наши соболезнования, Алексей Васильевич. Мы с твоим отцом на Казань вместе ходили…

— Спасибо, — сказал Шуйский, и тут же бросил им по серебряной монете. Те, ловко поймав деньги, тут же расступились, и один из них загремел ключами, отпирая тяжелый засов.

Вскоре мы вошли внутрь.

И первым, кого я увидел, был Ярослав. Он сидел на каменном полу у решётки первой же камеры, привалившись спиной к каменной стене.

— Как ты? — спросил я, подойдя вплотную к ржавым прутьям.

Ярослав несколько раз моргнул, привыкая к свету факела, который держал тюремщик, и поддельно весёлым тоном сказал.

— Тебя, Дима, увидел, лучше стало. Ты как здесь? Или по соседству устроиться решил?

— Алексей помог пройти, — ответил я, коротко кивнув на Шуйского.

— О, — протянул Ярослав, разглядев Шуйского. — Привет, Алексей! — Он наклонил голову, сказал: — Никогда бы не подумал, что встречу вас вместе после случившегося.

— Пути Господни неисповедимы, — ответил Шуйский и ухмыльнувшись сказал. — Да у тебя здесь царские хоромы, княжич! Только компании душевной не хватает.

Ярослав посмотрел вглубь своей камеры, но там, кроме соломы, деревянных нар и ведра под дерьмо, ничего не было. И только потом до него дошло, что Алексей пошутил.

— Ну, если тебе так кажется, то я готов поменяться, — мрачно ответил Ярослав. — Ты на моё место, я на твоё.

— Ладно, — вступил в разговор я, понимая, что времени у нас мало. — Как ты, говори только правду? Не били?

— Более-менее, никто не бил. Я ж ни в чём не отпирался, и приходившему дьяку рассказал всё, как оно было на самом деле. — Он пожал плечами с той беспечностью, которая всегда меня в нём бесила. Ярослав поднял взгляд. — Представляете, меня даже покормили! Хоть и пресной кашей, но с голода тут точно не помру.

Пока он рассказывал о том, что было когда Великий князь приказал его схватить, то я задавался вопросом стоит ли рассказать ему правду. Сказать, что через три дня, его ждёт намыленная верёвка. Сказать, чтобы он молился или готовился. Но я посмотрел в его глаза… и просто не смог. Язык не повернулся убить его надежду раньше времени.

Вместо этого я твёрдо произнёс:

— Я хлопочу за тебя перед Великим князем, Ярослав. У меня есть, что ему предложить. Пушки, порох… я всё на кон поставлю.

— Не боись, — вдруг вклинился Алексей. — Я уверен, Иван Васильевич остынет и отпустит тебя. Он горяч, но справедлив, а за тебя многие слово замолвят. Род Бледных так просто не дадут списать.

— Ладно, — сказал я, отступая от решётки. — Увидимся ещё. Держись тут.

Ярослав наклонил голову набок, и в его глазах мелькнула догадка.

— Постой, — с удивлением спросил он. — Так вы… не ко мне, что ли, пришли? Не меня проведать?

— Много будешь знать… плохо будешь спать, — усмехнулся я, стараясь, чтобы это прозвучало, как наша обычная шутка. — Дела у меня тут, Ярослав. Когда выйдешь отсюда, расскажу. Договорились?

— Договорились, — как-то неуверенно ответил он.

После чего я развернулся и пошёл дальше по коридору, чувствуя спиной его растерянный взгляд. Но не успел я сделать и десяти шагов по нижнему коридору, как заметил знакомую фигуру у решётки.

И это был Ратибор. Видимо услышав шаги, он поднял голову. В его взгляде не было страха, только усталость… я б даже сказал пустота. Я уверен, он понимал, что всё кончено…

Вот только когда я повернул голову в противоположную сторону, увидел, что в другой камере за решёткой сидит Любава.

Честно, у меня была мысль пройти мимо. Потому что хотелось быстрее сбежать от этой встречи. Но я не смог. Совесть, будь она неладна, пригвоздила меня к полу. Что же до Алексея, то он не стал останавливаться и прошёл дальше. Было бы просто странно, если бы он поступил иначе.

— Знаешь, что с нами будет? — без предисловий спросил Ратибор.

Я нахмурился. Мне очень хотелось солгать. Сказать, что есть надежда, что Великий князь остынет, что суд будет милостив… Но Ратибор заслуживал правды.

— Казнят, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Через три дня. Обоих.

Из камеры напротив раздался сдавленный всхлип, и Любава зарыдала в полный голос, сползая по стене на грязную солому.

Ратибор даже не дрогнул. Он не отвёл взгляда от моего лица.

— Глеба тоже? — почти шёпотом спросил он.

— Четвертуют, — ответил я.

Ратибор закрыл глаза. После чего медленно выдохнул и отступил от решётки, опустился на скамью.

— Иди, Дмитрий, — потерянным голосом сказал он. — Иди, делай то, зачем пришёл. За нас не казнись… ты уж точно ни в чём не виноват. Судьба такая. Видно, где-то мы прогневили Бога, раз он послал нам такое испытание через сына.

Я постоял ещё мгновение и, перед тем как уйти, передал стражнику три монеты.

— Им, — показал я на чету Ряполовских, — и княжичу Бледному принесите одеял теплых и еды горячей.

— Сделаем, господин, — ответил стражник и убрал монеты в карман.

Только после этого я на окаменевших ногах пошёл дальше. Всего за одну ночь два дорогих мне человека постарели лет на двадцать.

Мне было больно смотреть на них. И почему-то было стыдно, что я иду дальше, на свободу, а они остаются здесь в ожидании смерти.

Наконец-то мы добрались до нужной двери. К слову, она была почти в самом конце коридора, и тут, мягко говоря, было сыро. Влага скапливалась на стенах, и на полу виднелись небольшие лужи.

Стражник поднес факел, и я разглядел их.

Марьяна сидела в углу, на охапке прелой соломы, прижимая к себе сверток. Увидев меня, на её лице отразилась такая буря чувств, что я невольно замер. Она перевела взгляд на ребёнка, поцеловала и, крепко прижав, подошла к решётке.