Рассвет русского царства. Книга 7 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 23

Я задумался. Меня просили о вещи, которая лежала в плоскости духовной и… в данном случае политической. Снять анафему мог только митрополит или Собор, но главное решение оставалось за Марией Борисовной.

Но я понимал и другое. Если мы сейчас упремся рогом и запретим хоронить их по-христиански, мы можем получить мучеников. И ненависть Юрия, которая будет тлеть годами, пока не вспыхнет новым мятежом. Нужно было дать ему сохранить лицо. Нужно было проявить милосердие победителя.

— Хорошо, — медленно произнес я, принимая решение за других. — Я завтра утром буду в Кремле и поговорю с Марией Борисовной и с митрополитом Филиппом. Уверен, они пойдут навстречу. Их похоронят, как положено.

Юрий облегченно выдохнул, но я тут же поднял руку.

— Однако… — я сделал паузу. — Об отпевании в Кремле, в Успенском соборе, не может быть и речи. Мария Борисовна на это не пойдет.

— Я понимаю это, — сказал Юрий Васильевич.

— Служба пройдет в любом другом храме, в котором митрополит Филипп разрешит, — закончил я. — Скорее всего, где-нибудь в тихой обители, без лишнего шума.

— Благодарю, — коротко бросил он. — Я этого не забуду.

На этом мы расстались.

После разговора я вспомнил о дружине Юрия Васильевича. И хоть я не верил, что последний из Васильевичей нападёт, решил не проверять это на деле.

Я подозвал двух своих дружинников. Несмотря на то, что мои воины наравне сражались в ночной вылазке, я попросил их не пить, пообещав, что по возвращении накрою им столы куда богаче сегодняшнего.

— Парни, — сказал я тихо. — Дело есть. Узнайте, где сейчас находится Юрий Васильевич и его матушка, Мария Ярославна. Куда они направились.

Они кивнули и растворились в сумерках.

Вернулись они через полчаса.

— Боярин, — сказал один из них. — Князь Юрий с матерью забрали тела. Погрузили на телеги и увезли. Ушли в сторону Москвы, по старой дороге. Куда именно — не знаем, темно уже.

— Сопровождение? — спросил я. — Кто с ними? И где дружина?

— С ними ушел один десяток. Охрана личная. А остальные… — дружинник махнул рукой в сторону окраины лагеря. — Остальные остались. Костры жгут, но тихо у них.

Я прикусил губу. Сто сорок человек остались.

Если Юрий уехал, значит, прямого приказа атаковать он не давал. Но оставить за спиной такой отряд я не мог. Вдруг гонец вернется с новым приказом?

Нужно было обезвредить их. Но как?

И тут меня осенило. Самое простое и действенное оружие на Руси.

— Слушай мой приказ, — сказал я дружинникам. — Нужно с десяток бочонков хмельного. Вина крепкого, меда ставленного, что там еще есть покрепче. — Парни удивленно переглянулись. — И еды. Но немного. Хлеба, рыбы сушеной. Так, на закуску, чисто символически.

— И что с этим добром делать? — спросил один из них.

— Отвезете это к лагерю дмитровцев, — усмехнулся я. — Скажете, что это дар от… скажем, от воеводы Шуйского. В знак уважения к их доблести и скорби по усопшим.

Дружинники расплылись в понимающих улыбках.

— Поняли, боярин. Чтобы на пустой желудок…

— Именно, — кивнул я, и усмехнувшись добавил: — Пусть помянут погибших князей.

Мой расчет на то, что, если кому-то там и придут в голову нехорошие мысли, к полуночи они уже не смогут саблю из ножен вынуть. И он оправдался.

Ночь после казни выдалась… бессонной.

За всю ночь я не пригубил ни капли хмельного. Смотрел на это людское море, опасаясь, что стоит мне расслабиться и этот праздник превратится в погром.

К счастью, обошлось. Пара выбитых зубов, несколько разбитых носов да один порезанный в пьяной ссоре рукав кафтана — вот и весь урон.

Утро встретило лагерь тяжёлым рассветом и, разумеется, головной болью. Я не был по натуре злорадным человеком. Однако мне было приятно наблюдать за страданиями людей, тогда как сам, хоть и не выспался, но был в порядке. И мой бодрый вид, несомненно, не остался незамеченным.

Воеводы выползали из шатров помятые, с красными глазами, жадно глотая воду.

Тогда же я приказал трубить сбор.

Когда передо мной выстроились командиры полков, кто пошатываясь, кто держась за голову, я окинул их тяжёлым взглядом.

— Слушайте мою волю! — воскликнул я, и многие поморщились от громкого звука. — Великая княгиня Мария Борисовна повелела передать вам следующее. Смотр войска, который начинал покойный государь Иван Васильевич… окончен. — По рядам пронесся радостный гул. — Мария Борисовна благодарит каждого из вас, — продолжал я, стараясь придать голосу торжественности, которой сам не чувствовал. Я говорил эти слова от себя, импровизируя на ходу, ибо княгиня в суматохе отъезда никаких напутствий не давала. Но они должны были услышать это. — Она благодарит вас за то, что вы отстояли право её сына на престол. За то, что не предали память её мужа. За то, что не дрогнули. Каждого из вас она будет помнить. И каждого ждёт милость, сообразно заслугам.

Я видел, как расправляются плечи у этих суровых мужей. Доброе слово, да ещё от самой княгини (пусть и переданное через меня), порой ценилось дороже золота.

— А теперь… — я сделал паузу. — Ступайте по домам. Распускайте полки. Возвращайтесь в свои земли и ждите грамот из Москвы. Война окончена.

Конечно, в то, что войско снимется с места прямо сегодня, я не верил ни на грош. Слишком тяжело было похмелье, слишком велик соблазн доесть и допить то, что осталось. Но начало было положено.

Забрав свою дружину, я не стал задерживаться в этом смраде перегара и дыма и двинулся в сторону Москвы.

* * *

Кремль встретил меня неожиданной тишиной внутри палат, словно толстые стены отсекали весь шум внешнего мира.

Я быстро поднялся по знакомым переходам, кивнул страже, которая узнавала меня в лицо, и направился к личным покоям Марии Борисовны. Мне сказали, что она в «детской».

Это была просторная, светлая комната, устланная коврами.

Мария Борисовна сидела в кресле у окна. Она выглядела уставшей, без траурного облачения, в простом домашнем платье, но от этого казалась лишь понятнее. Вокруг неё кипела своя… маленькая жизнь.

На полу возились девочки Настя и Елена, перебирая какие-то тряпочки и куклы. А сама княгиня укачивала на руках маленького Тимофея, тихонько что-то напевая. Рядом, с серьёзным видом перекладывая деревянные кубики, сидел молодой Великий князь, Иван Иванович.

Я кашлянул, привлекая внимание.

Мария Борисовна подняла голову. Увидев меня, она улыбнулась.

— Иван, — позвала она старшего сына. — Смотри, кто к нам пришёл. Это боярин Строганов. Ты его должен помнить.

Мальчик оставил кубики, поднялся и посмотрел на меня с недетской серьёзностью.

— Да, матушка, помню, — ответил молодой князь. — Он лечил тебя, когда ты была больна. А когда папа отправился к ангелам, он часто был рядом с тобой и дядей Мишей.

Я склонил голову в учтивом поклоне.

— Мира дому твоему и твоим близким, Великий князь.

— С миром принимаю, — в свою очередь сказал Иван.

Тем временем Мария Борисовна погладила сына по голове.

— Всё правильно. А ещё он мой хороший друг, и я была бы рада, если бы вы тоже с ним подружились.

— Хорошо, матушка, — покладисто ответил Иван. И тут же, словно вспомнив о чём-то очень важном, шагнул ко мне и спросил с горящими глазами: — А ты мне принёс игрушки? Мама запрещает мне брать настоящую саблю, но я уже взрослый! Я хочу учиться ей сражаться!

Я невольно улыбнулся. В этом мальчишке, несмотря на титул, жил обычный пацан, мечтающий о подвигах. Мы с Марией Борисовной переглянулись.

— Саблю, говоришь? — я присел на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне. — Знаешь, княже… Настоящая сталь тяжела и ошибок она не прощает. Я обязательно поговорю с твой мамой и, думаю, она пойдёт навстречу. Правда, в твоём возрасте я сам учился сабельному бою с деревянным клинком.

— Деревянным? — разочарованно протянул Иван.