Рассвет русского царства. Книга 7 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 33

Анна Тимофеевна опустила глаза. Ей было стыдно за сына, и крыть было нечем.

— Знаю, Маша, знаю… — тихо ответила она. — Он кается. Сам себя поедом ест. Виноват он, кругом виноват. Но он старается, правда старается.

Мария Борисовна не стала добивать подругу. Она видела, что Анне и так несладко приходится.

— Ладно, — смягчилась она. — С Алексеем мы потом поговорим. Ты мне лучше вот что скажи…

Она повернулась к Алёне и в её взгляде снова промелькнул тот самый интерес, смешанный с затаенной завистью.

— А Строганов? Мы вчера с ним разговаривали и, казалось, все вопросы решили. Чего он вдруг к митрополиту помчался?

Алёна и Анна Тимофеевна многозначительно переглянулись. В воздухе повисло напряжение.

— Ну? — поторопила Мария Борисовна. — Не томите. Что случилось?

Анна Тимофеевна качнула головой и посмотрела на племянницу.

— Смотри сама, Алёна, — сказала она. — Это твой секрет, твоя ноша. О которой, впрочем, скоро вся Москва знать будет. Если хочешь, рассказывай… не хочешь, молчи.

Мария Борисовна подалась вперёд. Любопытство жгло её изнутри.

— У моего мужа… — начала Алёна. — У Дмитрия есть внебрачная дочь, — выпалила Алёна.

Мария Борисовна замерла, не донеся поднесённую было руку к лицу.

— ДООООЧЬ? — воскликнула Мария Борисовна. Она смотрела на женщин, и в её глазах читалась смесь недоумения и какого-то нервного веселья. Словно ей рассказали анекдот, смысл которого доходит не сразу. — Кха-ха… — закашлялась она, прикрыв рот ладонью, и посмотрела на Анну Тимофеевну, словно ища подтверждения, что ослышалась.

— Это что, шутка такая? Строганов? Но как? — всё ещё не веря услышанному спросила Мария Борисовна.

— Это правда, — тяжело вздохнув, ответила Алёна. — Вчера он мне сам об этом сообщил.

— Значит, правда… — прошептала Мария Борисовна.

У неё в голове никак не вязался образ Строганова, с образом гуляки, плодящего бастардов. Но, взглянув на лица своих собеседниц, она видела, что те не лгут. Да и тем более какой в этом смысл…

— Его дочь живёт у нас, — тихо добавила Анна Тимофеевна. — На втором этаже, в детской.

Мария Борисовна покачала головой.

— Вот уж воистину, пути Господни неисповедимы… — пробормотала она. — Строганов… Просто поверить не могу своим ушам.

Анна Тимофеевна внимательно посмотрела на Великую княгиню, слегка наклонив голову. В её взгляде проскользнуло что-то материнское, но направленное не на Марию, а в защиту своей племянницы.

— А что тебя так смущает, матушка? — спросил она с лёгкой хитрецой. — Он мужчина видный, воин славный, хозяйственный…

— Да нет, я ничего такого не имела в виду, — быстро, может быть, даже слишком быстро ответила она. — Просто… не ожидала услышать такие новости именно о нём. — Она сделала паузу, обдумывая услышанное. — И что он хочет от митрополита? Зачем к Филиппу-то помчался? Грехи замаливать?

Алёна подняла голову.

— Он хочет узаконить её, — сказала она. — Хочет дать ей своё имя. Чтобы она была не подкрапивница, а боярская дочь.

Мария Борисовна ненадолго замолчала, переваривая информацию.

— Да уж… — протянула она. — Характер у него, конечно… кремень. Другой бы спрятал, денег дал, да с глаз долой отправил.

Она посмотрела на молодую жену Дмитрия.

— Ну а ты? Как ты на это вообще смотришь? — спросила Мария Борисовна. — Не проще было бы отдать девку в монастырь, на воспитание? Или в деревню дальнюю? Зачем тебе этот крест?

— Дмитрий на это никогда не пойдёт, — покачала головой Алёна. — Он упёртый. Да и я, если честно… не смогу так. Дима вчера правильно сказал. Дети не должны отвечать за грехи родителей. Девочка ни в чём не виновата. Она просто есть.

Алёна выдержала паузу, а потом добавила тише.

— Тем более, если там разобраться, то и родители её были… жертвами обстоятельств. Ни в чем не виноваты по большому счёту. И мне кажется правильным закончить этот порочный круг богоугодным делом.

— А с этого момента поподробнее, — Мария Борисовна подалась вперёд, чуя, что за простой историей блуда скрывается что-то большее. — Кто мать?

Алёна тяжело вздохнула. Видно было, что ворошить это ей неприятно, но скрывать от Великой княгини смысла не было.

— Её звали Марьяна… Она и её муж, Ванька Кожемякин, были из простых. Они задохнулись в порубе, во время пожара в Кремле.

Мария Борисовна нахмурилась. Пожар в порубе… Тот самый, который устроили, чтобы вытащить Глеба.

— А как они там оказались? — спросила она.

— Они служили Ряполовским, — ответила Алёна. — Были при них. Когда Ратибора и Любаву схватили, их тоже забрали.

При упоминании фамилии «Ряполовские» внутри у Марии всё похолодело. Она резко всмотрелась в лица Анны и Алёны. Знают ли они? Догадываются ли, какую роль сыграл Глеб Ряполовский в её судьбе? Знают ли, почему на самом деле умер Иван Васильевич?

Но на лицах женщин было лишь сочувствие к сироте. Никакого подозрения или усмешки… они не знали её тайны.

Мария Борисовна незаметно выдохнула.

— Ясно, — сказала она ровным голосом, мастерски скрывая облегчение. — Что ничего не ясно. Ладно, давайте закроем эту тему.

В этот момент, словно по заказу, появились слуги. Они внесли подносы с дымящимися кружками, кувшины с горячим, пряным сбитнем. Запах мёда, гвоздики и трав наполнил беседку, разгоняя тяжёлые мысли. На блюдах горками лежали печатные пряники, орехи в сахаре, пастила.

Разговор, как это бывает у женщин, плавно перетёк в другое русло. И напряжение спало.

— Расскажи, Алёна, — попросила Мария Борисовна, делая глоток горячего напитка. — Как тебе там, в Курмыше? Не страшно? Всё-таки граница, татары рядом.

Алёна, поначалу скованная, постепенно расслабилась. Сбитень согревал, а интерес Великой княгини казался искренним.

— Страшно бывает, — призналась она. — Но Дмитрий… с ним спокойно. Он такую крепость отстроил, что никакой татарин не страшен.

И она начала рассказывать. О своём бытье, о том, что Дмитрий не запирает её в тереме, что она вольна гулять по городу, когда захочет.

— Я ведь лошадей люблю, — с улыбкой говорила Алёна, и глаза её засияли. — Дмитрий мне разрешает верхом ездить. Аргамака подарил! Мы часто выезжаем в поля, за ворота. Ветер в лицо, простор… Никто не косится, не шепчется. Там всё проще, свободнее, чем… — сделала она паузу. — Даже в Нижнем Новгороде было не так.

Мария Борисовна слушала и чувствовала, как внутри снова поднимает голову та самая зависть. Только теперь она была острее.

Почти всю свою сознательную жизнь она, Мария Тверская, а потом Московская, прожила в четырёх стенах. Из золотой клетки в Твери, в золотую клетку Кремля.

Невольно Мария Борисовна снова вспомнила о Глебе. Ведь именно этого она искала в его объятиях: глотка свежего воздуха, побега из душной клетки. Но Глеб оказался предателем и слабаком. (Мария Борисовна не могла понять, что боль способна развязать любые языки. И единственный шанс не проболтаться – это умереть. Ну или быть спасенным. Мария Борисовна… ей никогда не причиняли такой боли, поэтому она не могла понять предательство Глеба.)

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение.

— А скажи мне, Алёна, — перебила она поток восторгов, пытаясь перевести разговор на деловой лад. — Вот Дмитрий говорит, что ему нужно в Курмыш вернуться. Мол, печи там у него, колёса какие-то водяные, мастерские. А как ты считаешь… возможно ли такие мастерские построить здесь, в Москве?

Алёна нахмурилась. Она явно не ожидала такого вопроса. Но подвоха не почувствовала.

— Ой, Мария… — протянула она растерянно. — Я в этом деле не разумею совсем. Что там и как движется, какие реки нужны… Я только видела, как оно всё грохочет и крутится. — Она помолчала, подбирая слова, а потом посмотрела на княгиню. — Но я верю в своего мужа. Если бы он захотел, если бы волю дал… то он бы смог это сделать где угодно.

Мария Борисовна задумчиво кивнула, принимая ответ. Верная жена. Не лезет в дела мужа, но стоит за него горой. Даже при том, что только что узнала про незаконнорождённую дочь…