Рассвет русского царства. Книга 7 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 35

— Вот, — он протянул мне грамоту. — Держи, Дмитрий. Теперь она твоя дочь по закону Божескому.

Я бережно принял документ, свернул его и спрятал за пазуху, ближе к сердцу.

— Но помни, — голос митрополита стал серьезным. — Признанная она, да незаконнорожденная. Прямого права на вотчину твою она не имеет. Если хочешь, чтобы ей что-то досталось после смерти твоей, должен будешь составить особую духовную грамоту. Отписать ей приданое или земли отдельно. Иначе всё уйдет детям законным.

— Я понимаю, владыко. Об этом я позабочусь, — ответил я, поклонившись ему в пояс. — Благодарю тебя.

Филипп поднял руку, осеняя меня крестным знамением.

— Я рад, что ты покаялся, Дмитрий, и не бросил кровь свою. Редкое это ныне благородство. Иди с Богом. У тебя много дел, я знаю.

Я вышел из прохладного полумрака Успенского собора на залитую солнцем площадь, чувствуя, как к телу под кафтаном прижимается свернутый в трубку пергамент. Дело было сделано.

Я направил стопы к комплексу приказных изб. Нужно было найти Алексея. Здание Большой Казны располагалось неподалеку, и уже на подходе я заметил неладное.

Едва я вошел на первый этаж, как сверху, словно гром среди ясного неба, раздался вопль Алексея Шуйского:

— СКОЛЬКО⁈ СКОЛЬКО, ТЫ СКАЗАЛ, ОСТАЛОСЬ ДЕНЕГ В КАЗНЕ⁈

Крик был такой силы, что с потолка, казалось, посыпалась побелка. Мимо меня чуть ли не кубарем скатился какой-то подьячий с вытаращенными от ужаса глазами. Я едва успел ухватить его за ворот, остановив этот безумный бег.

— Стой, — сказал я. — Что там происходит? Чего боярин глотку дерет?

Парень затрясся, глядя на меня снизу вверх.

— Боярин Алексей Васильевич… казну считает, — пролепетал он, сглатывая. — Там… в общем… нехорошо всё там, боярин… совсем нехорошо.

Я отпустил его, и он рванул прочь из здания, только пятки засверкали. Я хмыкнул, поправил пояс и начал подниматься по крутой лестнице.

В приемной палате царил хаос. Казалось, здесь прошел ураган. Свитки валялись на полу, сундуки были распахнуты. За длинным дубовым столом, заваленным грудами грамот и пергаментов, сидел багровый от гнева Алексей Шуйский. Напротив него, вжав голову в плечи, примостился худой, сутулый человек лет пятидесяти в темном кафтане дьяка. Глазки у него бегали из стороны в сторону, как у загнанной крысы, а руки нервно теребили край столешницы.

Увидев меня входящим в дверь, дьяк судорожно сглотнул и вжался в скамью еще сильнее, будто решил, что я палач, пришедший по его душу.

Алексей же, завидев знакомое лицо, вскочил, чуть не опрокинув скамью, и ткнул пальцем в развернутую перед ним грамоту.

— Смотри, Дима! — воскликнул он. — Ты только посмотри на это непотребство! Ту написано, черным по белому, что в казне осталось всего четыре тысячи! Четыре, блин, тысячи серебром! А ты знаешь, что должно быть пятнадцать?

— А что дьяк говорит? — спросил я. Но Алексей не услышал моего вопроса, продолжил.

— Так вот, — продолжил он, не давая мне вставить и слова, и ткнул пальцем в смятый пергамент так, что тот чуть не порвался. — Эта грамотка была написана Василием Китаем, царствие ему небесное, за день до его смерти! Своей рукой писал, я почерк знаю! А этот… — Алексей тяжело опустил тяжелую ладонь на плечо сжавшегося дьяка, отчего тот пискнул. — Этот говорит, что Китай ошибся! И что денег там было меньше! Вот вопрос, Дмитрий, кому мне верить? Этому слизню? Или погибшему Василию Китаю, который казну двадцать лет блюл как зеницу ока⁈

Я подошел ближе, глядя на дьяка. Тот попытался изобразить подобие улыбки, но вышло жалко.

— Алексей Васильевич, батюшка, — затараторил он дрожащим голосом. — Так ведь Василий-то… он болел… мог и цифирь спутать, дьяволово наваждение…

— Заткнись! — рявкнул Шуйский.

Я молча отодвинул стул и сел рядом с Алексеем.

— Дай-ка сюда, — спокойно сказал я, придвигая к себе стопку «расходных» листов.

Мне понадобилось время, чтобы разобраться, что есть что. Сильно помогло, что в моей прошлой жизни я учился на кризис-менеджера. Я знал, как смотреть на отчетность. Я знал не просто как складывать, а как видеть «структуру» трат.

Мой мозг, натренированный на анализе таблиц Excel и поиске финансовых дыр, работал иначе.

Я начал бегло просматривать листы, не вчитываясь в каждое слово, а выхватывая суммы и назначения.

Дьяк, которого Алексей звал Афанасием, тут же начал юлить, пытаясь сбить меня с толку своим бубнежом.

— Боярин, так ведь расходы-то… ой какие расходы были! — зачмокал он губами, видя, как я вожу пальцем по строчкам. — На содержание войск на Девичьем поле ушло… прорва! Сам посуди, войско кормить-поить…

Я поднял руку, останавливая его поток красноречия, но он не унимался.

— А жалованье рындам? Выплачено было сполна, когда их разогнали! Всё по указу, всё честь по чести!

Мы с Алексеем переглянулись. Нам было хорошо известно, что рынды не получали жалование! И получалось, что Афанасий нас пытался обмануть…

— Интересно, — медленно произнес я, не отрывая взгляда от бумаги. — А если мы сейчас кликнем кого-нибудь из бывших рынд, подтвердит ли кто это? — Я провел пальцем по строке: — … по шесть рублей на человека?

Афанасий поперхнулся воздухом. Его лоб мгновенно покрылся крупными каплями пота.

Тем не менее, дьяк решил, что лучшая защита это нападение, и продолжил вешать нам лапшу на уши, надеясь, что в ворохе цифр мы запутаемся.

— Так-то ж… наградные были! За верность! — нашелся он. — Тысяча двести рубликов ушло, как одна копеечка!

— «Талант. Врёт и не краснеет», — подумал я.

Афанасий, видя, что с рындами вышло не очень убедительно, судорожно вытянул из стопки другую грамоту, мелко исписанную какой-то клинописью.

— А вот! Вот расходы скорбные! — воскликнул он, тыча в лист. — На похороны государя нашего, Ивана Васильевича! Четыре тысячи рубликов ушло! Четыре тысячи!

Я придвинул лист к себе. Почерк был отвратительный, словно курица лапой писала, специально, чтобы никто разобрать не мог. Но я разобрал.

— Гроб кипарисовый, из заморских земель привезенный… Свечи иерусалимские, воска чистого… Ткани шелка алойного… — читал Афанасий нараспев, словно пономарь в церкви. — Гроб-то один в сто целковых обошелся!

Шуйский, услышав это, смачно сплюнул на пол.

— Кипарисовый? — переспросил я. — И когда ж его доставить успели? Неужели заранее Великому князю гроб заказали? У тебя ТАМ, — показал я пальцем вверх, — источники имеются, а?

Дьяк молчал. Я лично видел тот гроб. Обычный дуб, свежеструганый, пахнущий лесом и смолой. Никакого кипариса там и в помине не было. А «ткани шелковые»? Да, кафтан на покойном был богатый, но это был его собственный кафтан, из сундука.

— Сто рублей за дубовый ящик, который сколотили наши же холопы? — спросил я, глядя Афанасию в переносицу. — Ты серьезно?

Дьяк затряс головой, но отступать ему было некуда. Он продолжал закапывать себя всё глубже.

— А венчание на княжение Ивана Ивановича? — не унимался вор. — Торжества, пиры для бояр и воевод! Раздача поминальных денег дружинам! Подарки митрополиту и епископам! Ещё три тысячи как в воду канули!

Я посмотрел на Алексея.

— Мне, право, хочется сейчас пойти к владыке Филиппу, — задумчиво произнес я, — и спросить, сколько же он получил поминальных? Только что от него вышел, а он мне про такую щедрость ни слова не сказал. И что-то мне подсказывает, Афанасий, что он не получил ни копейки. А врать митрополиту, это грех пострашнее воровства.

Афанасий побледнел еще сильнее, став цвета старого пергамента.

— И вот еще, — я вытащил из стопки еще один лист, который привлек мое внимание. — Провиант на Девичье поле.

Глаз начал дергаться. Я читал и не верил.

— «Пироги с вишней», — процитировал я. — «Строганина из стерляди», «Пряники медовые печатные», «Вина фряжские»…

Я вспомнил нашу еду в лагере. Солонина, каша, сухари. Вода из реки…

— Мы там чуть ли не черносливом в шоколаде питались, судя по твоим записям, — усмехнулся я, отшвыривая грамоту. — А я, дурак, всё пропустил. Жевал сухарь и не знал, что по ведомости ем пироги с вишней.