Казачонок 1861. Том 6 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 44

— Игнатий Петрович, а тульские револьверы из мастерской Готлякова у тебя случаем не водятся? Как-то было дело, ты мне продал один такой.

Я достал на прилавок свой старый револьвер, который уже немало мне послужил. Скоро уж год, как в паре с Ремингтоном он выручает меня накоротке.

Он прищурился, улыбнулся и молча полез куда-то под прилавок. Вскоре положил на сукно ровно такой же, прям один в один, как те три, что мы взяли ночью у Лианозова.

Я взял его в руку, покрутил, щелкнул барабаном и только кивнул.

— Оно.

Петрович ухмыльнулся.

— Ты, Григорий, как всегда, за редкостями гоняешься?

— Ну… просто и впрямь удобный ствол. Ежели с собой еще пара снаряженных барабанов, то, почитай, имеешь восемнадцать выстрелов против шести. А тот же Кольт приходится перезаряжать по одному, как отстреляешь барабан, — пожал я плечами. — Мне бы еще шесть штук таких надобно.

— Шесть? — по-настоящему удивился он.

— Угу. Понимаю, что сейчас не имеется, но, может, есть возможность из Тулы привезти?

Он почесал подбородок.

— Попробую. Не обещаю, что быстро будет, но как оказия случится…

— Добре, не горит.

Потом я вспомнил свою мысль и спросил про короткие капсюльные двустволки. На Диком Западе такие зовутся коуч-ганами. На короткой дистанции вещь серьезная: два ствола картечью, считай, жахнут по неприятелю так, что мало не покажется. Да и с перезарядкой проще, все-таки два ствола сразу.

Петрович на это даже усмехнулся.

— Одна такая у меня и правда есть. Потертая, конечно, но крепкая. Остальное, если только заказывать. Штука редкая, сам понимать должен.

Он протянул мне ружье. Легло оно в руку вполне ухватисто. Останется только в деле проверить да решить, кому такие выдавать.

— Вот и закажи еще четыре, ежели подвернется случай.

На том и ударили по рукам. Игнатий Петрович заказу был очень рад. Взяли свинца, пороха, капсюлей и всего, что нужно для учебы на стрельбище. Парни мои только глазами хлопали, осознав, что скоро придется жечь порох до морковного заговенья. Ну а как мне по-другому из них делать профессионалов? Сегодняшняя ночь показала: учеба нужна, и, кажись, ведем мы ее правильно.

Уже ближе к вечеру я отправил парней на постоялый двор, а сам заехал к атаману Горячеводской. Степан Игнатьевич был по уши в делах, так что я не рассиживался, как раньше, бывало. Перекинулись парой слов, он передал мне записку для Строева, пожелал доброй дороги, на том я и откланялся.

На рассвете, когда пришла пора выезжать, постоялый двор Михалыча больше походил на цыганский табор. Закупки Тетеревой, на которые ушло аж сто восемьдесят шесть рублей ассигнациями, на одну телегу Дежневых не влезли. Но Лоскутов выделил еще одну свою и даже об оплате не заикнулся.

Михалыч, глядя на наши сборы, только ухмылялся.

— Ну что, Гриша, — хохотнул он, — снова ты как татарин по Пятигорску прошелся!

— Не, — улыбнулся я, — разве что чутка.

Со Степаном Михайловичем прощались тепло. Пронька помог вывести груженый обоз на дорогу. И когда наш маленький караван выбрался на тракт, я уже думал только о том, как бы поскорее добраться до дома. Но не тут-то было.

На выезде из города, прямо у тракта, нас ждала целая процессия.

Сперва я увидел пролетку Лоскутова, а рядом с ним улыбающуюся Дуняшу. За ними, переступая копытами, стояли десять красавиц: крепконогих, с широкими лбами и живыми глазами. Переминались, фыркали, водили ушами.

Я сразу узнал в них карачаевских кобыл. Молодые, здоровые, видно, уже обученные. О такой породе в наших предгорьях мечтал каждый казак. И тут из-за одной, видно, своей матери, показался жеребенок, совсем еще молодой, годовалый, а может, чуть постарше. Сначала неуверенно потерся о ее бок, потом игриво поскакал, неуклюже переставляя длинные ноги, сделал кружок и вернулся на место.

Я повернул голову и увидел горящие глаза моих мальчишек. Васятка с Гришатой вообще рты разинули при виде этого табуна. Да что там! У меня и самого от такой картины невольно расползлась улыбка на лице.

— Владей, Григорий, — сказал Лоскутов, подойдя ближе. — Деньгами ты бы благодарность с меня никак не взял, а эти лошадки тебе и, — обвел он взглядом мой отряд, — казачатам твоим службу добрую сослужат, помяни мое слово.

На этом наша поездка за покупками закончилась, вышла она, как ни крути, на славу, хоть и с приключениями. Показались первые курени Волынской, и на душе сразу потеплело. Мы вернулись домой.

И въезжали мы туда не абы как, а целым табуном да с двумя гружеными телегами. Мои пацаны ехали с видом победителей, словно из долгого похода вернулись. На дворе уже было двадцать второе мая. Солнце припекало, дорога давно высохла и пылила под колесами и копытами.

Дом есть дом, как ни крути. Хоть долго на месте мне не сидится, а все равно после расставания при виде родной станицы на душе всегда теплеет.

Первыми нас заметили станичные пацаны. Крутились они у крайнего плетня, во что-то играли и спорили, а потом один из них вскинул руку в нашу сторону и как завопит на всю улицу:

— Гляди, едут!

Я сразу разглядел среди этой мелюзги Ваньку Тетерева. Он сперва замер, тараща глаза на наш караван, а потом узнал и рванул к нам со всех ног, размахивая руками.

— Матушка! Мама приехала!

Татьяна Дмитриевна, увидев его, даже подалась вперед на телеге. На усталом лице сразу проступила улыбка. А Ванька уже летел рядом с колесом, подпрыгивал, пытался то за край ухватиться, то до матери дотянуться.

И тут жеребенок, единственный при нашем десятке карачаевских кобыл, вдруг отстал от матери, насторожил уши и, смешно переставляя длинные ноги, двинулся прямо к Ванюшке. Остановился перед ним, шумно потянул воздух, ткнулся мягкими губами сперва в грудь, потом в плечо и принялся обнюхивать мальца.

Ванька от такого внимания мигом перестал скакать и расправил плечи. Да так важно, что мы все чуть не расхохотались. Стоит мелюзга, нос задрал, глаза выпятил, а перед ним тонконогий жеребенок сопит и ушами крутит.

— А это что ж, мой будет? — спросил он меня. — Мой жеребец?

— А губа у тебя не дура, — хмыкнул я, придерживая Звездочку. — С чего это вдруг твой?

Ванька, не моргнув, выпалил:

— А потому что он сам меня выбрал! Я его Кузькой звать стану!

Тут уж заржали все.

И я, и мои парни, и даже Татьяна Дмитриевна на телеге рукой рот прикрыла, чтобы не так заметно было. Семен с Данилой вообще согнулись в седлах. Ленька только головой покачал, но тоже лыбился.

Жеребенок, видать, не понял, с чего такой шум поднялся, шагнул еще ближе и потянулся губами к Ванькиной шапке. Цапнул за край и начал тянуть.

Ванька обалдел, заморгал, руками замахал, но шапку не отдал. Так и стоял, вцепившись в нее обеими руками, а его новый друг продолжал тянуть и фыркать ему прямо в лицо.

На лавке у ближайшего двора захохотали старики. Они там, как всегда, сидели, грелись на солнышке и замечали все лучше других, мышь у них не проскочит.

— Во-во! — крикнул один, хлопнув себя по колену. — Признал за своего!

От этого Ванька еще сильнее вытаращился, но шапку не выпустил. Наконец жеребенок сам отпустил ее, мотнул головой и отскочил в сторону.

Я, сдерживая смех, сказал:

— Смотри, Ванюшка, не позволяй коню так делать.

Он сразу повернулся ко мне.

— Это почему?

— А потому, что один раз попустишь, то другой тоже попробует. А потом весь табун решит, что с тобой можно баловать. И уважать не станут.

Ванька замер, переваривая услышанное. По лицу было видно: сказанное он принял всерьез. Натянул шапку на голову, расправил плечи и глянул на жеребенка уже строгим взглядом.

— Ничего, — пробормотал он. — Я его воспитаю, пущай знает, кто тут главный.

— Вот и добре, — кивнул я. — Сразу видно: хозяин растет.

Жеребенок тем временем снова ткнулся ему в локоть, но уже осторожнее. Ванька не отпрянул. Только гордо задрал подбородок.