Тайна мистера Сильвестра - Грин Анна - Страница 6

– Ей шестнадцать лет, именно в эти годы моя мать отдала свою руку моему отцу шестьдесят лет тому назад.

Уронив эту каплю растопленного свинца в мое и без того взволнованное сердце, они ушли.

Он более уважает конторщика своего банка! Если бы его конторщик, а еще лучше, какой-нибудь молодой человек, имеющий средства, занимался его любимым делом, мог ли он получить руку его дочери? Я начинал думать, что мог бы.

– Путь свободен! – воскликнул я.

Но окончательное решения я принял тогда, когда увидел его десять минут спустя в передней клуба. Он стоял один в темном углу, отцепляя шарф, который зацепился за пуговицу его пальто. Я поспешил к нему на помощь и был вознагражден довольно благосклонным наклоном головы, которое дало мне смелость сказать:

– Я был представлен вам как музыкант, будет ли вам приятнее мое знакомство, если я сообщу вам, что имею намерение променять концертный зал на банкирскую контору?

– Конечно, – сказал он, протянув руку с очевидным удовольствием. – Такое приятное лицо, какое дала вам природа, жаль употреблять на бренчанье, вызывающее улыбки женщин и аплодисменты слабоумных мужчин. Садитесь-ка за конторку, милый мой. Нам нужны надежные молодые люди. Как скоро намерены вы совершить эти перемены? – прибавил он вежливо.

– В самое ближайшее время, – ответил я. и Рубикон был пройден.

VI. Пожатие руки

Приняв твердое намерение в корне изменить свою жизнь, я выбросил из головы все сомнения. Решив, что, имея такого друга, как вы, в деловых кругах, мне не нужно другого покровителя в моей новой жизни, я тотчас отправился к вам.

Теперь мне остается упомянуть только об одном. В прошлое воскресенье, идя по Пятой Аллее, я встретил мисс Престон. Я сделал это умышленно. Я знал, что она посещает библейские классы, и нарочно устроил эту встречу.

– Не выражайте вашего неудовольствия, – сказал я, – обещаю, это больше не повторится. Я хотел только сказать вам, что я оставил профессию, так мало ценимую теми, уважением которых я дорожу, и что я поступаю в банкирскую контору, где постараюсь приобрести, если возможно, богатство и уважение. Если мне удастся, вы увидите, чем все это закончится. Будьте уверены только в одном – пока я не сообщу вам сам, что надежда, окрыляющая меня теперь, не погасла, она будет гореть в моей душе, проливая свет на путь, который никогда не будет казаться мне мрачным.

Поклонившись с церемонной вежливостью, я протянул руку.

– Одно пожатие, чтобы ободрить меня, – сказал я.

Она как будто не поняла.

– Вы оставляете музыку для… для…

– Для вас, – ответил я, – не запрещайте мне, теперь уже поздно.

Она посмотрела мне в лицо и спокойно подала мне свою руку.

– Я молода, – сказала она, – и не знаю, что следует сказать такому великодушному и доброму человеку. Я могу обещать только, что надеюсь на то, что буду когда-нибудь в состоянии вознаградить вас за то, что вы предпринимаете, а если нет, то я по крайней мере постараюсь не оказаться недостойной такого доверия и такой преданности.

Взглянув друг на друга последний раз, мы расстались; воскресные колокола зазвонили, и то, что так было живо для нас в эту минуту, стало в воспоминании похожим на туман и мечту.

VII. Мистрис Сильвестер

Мандевиль, закончив свой рассказ, взглянул на дядю. Он увидел его сидящим в задумчивости, правая рука лежала на столе, взгляд потуплен, лицо выражало глубокую меланхолию.

«Он не слушал меня», – было первой мыслью молодого человека.

Но, уловив взгляд дяди, который в эту минуту поднял глаза, он понял, что ошибся и что дядя, напротив, слушал слишком внимательно.

– Вы должны простить мне мое многословие, – пролепетал молодой человек. – Вы сидели так тихо, что я забыл, что у меня есть слушатель, и продолжал как бы думать вслух.

Дядя улыбнулся и, сбросив с себя тягостные думы, встал и начал ходить по комнате.

– Я вижу, что ты неисправим, – сказал он, – и что вся моя премудрость пропадет понапрасну.

Мандевиль обиделся. Он ожидал от дяди ободрения или, по крайней мере, сочувствия. На его лице выразилось разочарование.

– Ты ожидал обратить меня этим рассказом, – продолжал дядя, остановившись с некоторым сожалением перед своим племянником. Меня ничто обратить не может, кроме…

– Чего? – спросил Мандевиль, напрасно ожидая конца фразы.

– Того, чего мы никогда не найдем в вихре нью-йоркской светской жизни – это женщины, способной наградить тебя своей верностью, и обладающей душой, способной понять такую преданность, как твоя.

– Но я думаю, что мисс Престон именно такая женщина и есть. Ее наружность и ее последние слова доказывают это.

– Это покажет только время, я верил не меньше тебя…

Потом, как бы боясь, что сказал слишком много, он сменил тон на деловой и заметил:

– Оставим все это; ты решился оставить музыку и заняться спекуляциями, с целью приобретения денег и общественного уважения, доставляемого богатством. И вероятно, у тебя есть деньги, которыми ты готов рискнуть?

– Есть, достаточно для начала. Для вас покажется мало, а для меня довольно, если мне посчастливится.

– А если нет?

– Что ж, не удастся и больше ничего.

– Бёртрем, – воскликнул дядя, переменив тон, – а не приходило тебе в голову, что мистер Престон может иметь такое же сильное предубеждение против спекуляций, как и против музыки?

– Нет. Я думал иногда, что, даже в случае успеха, мне придется бороться против его отвращения ко всему новому, даже богатству, но никогда не думал, чтобы ему могли не понравиться спекуляции, так похожие на его собственные деловые операции.

– А мне кажется, что ты подвергнешься гораздо больше его неудовольствию, если решишься на задуманный тобой риск, чем если бы продолжал заниматься своим искусством.

– Знаете ли вы…

– Я ничего не знаю, но я боюсь риска, Бёртрем.

– Следовательно, я должен отказаться от всякой надежды на счастье?

Тонкая и непонятная улыбка промелькнула на губах дяди.

– Нет, – в этом нет необходимости, – сказал он.

Сев возле племянника, он спросил его, желает ли он вступить в банкирскую контору.

– Конечно, это превзошло бы даже мои ожидания. А вы знаете о каком-нибудь месте?

– Я объясню тебе положение моих дел. Я всегда мечтал управлять банком. Последние пять лет я трудился для этой цели и теперь являюсь обладателем трех четвертей капитала Медисонского банка. Он находился в упадке, и я смог приобрести его недорого, но теперь я намерен расширить дело. Я хочу предложить банку одно выгодное дело и могу предсказать, что не пройдет и года, как ты увидишь его успешную реализацию.

– Я не сомневаюсь в этом, сэр; все, чего вы коснетесь, всегда удается.

– Да, это действительно так. Но – прибавил он, как будто племянник заговорил о том, что не относилось к делу, – вопрос вот в чем. Через две недели я буду выбран президентом банка; если желаешь, можешь занять место помощника кассира – это самое лучшее, что я могу предложить при твоем полном неведении дела.

– Дядя! Как вы великодушны! Я…

– Полно! Твои обязанности будут условны, но ты будешь иметь время и возможность ознакомиться со всей банковской системой и с теми людьми, которых тебе будет полезно знать. Когда представится случай, я могу дать тебе должность кассира, так чтобы обеспечить тебе быстрое повышение.

Глаза молодого человека засверкали; с внезапным пылким движением он вскочил и схватил дядю за руку.

– Никогда не буду в состоянии достаточно вас отблагодарить. Вы сделали меня вашим должником на всю жизнь. Если теперь кто-нибудь спросит меня, кто был мой отец, я скажу…

– Что он был брат Эдварда Сильвестера. Но полно, полно, к чему такая преувеличенная благодарность. Ты всегда был моим любимцем, Бёртрем, а теперь, так как у меня нет детей, ты стал еще ближе ко мне, мне приятно помочь тебе тем, что могу. Но я желал бы, чтобы ты вступил в эту новую профессию из любви к делу, а не к женщине. Я боюсь за тебя, мой милый. Страшно поставить всю свою будущность в зависимость от верности женщины. Если она умрет, после того как ты накопишь состояние, это ты, может быть, перенесешь; но если она окажется вероломной и выйдет за другого, или, выйдя за тебя…