Иди на мой голос - Ригби Эл - Страница 110

Джил исчезла еще до того, как Дин проснулся, не оставив ни записки, ни следов, кроме поцелуя на его шее. Сам он проспал: алкоголь и переутомление все же дали о себе знать, и уже не было времени искать напарницу. Он оставил незапертой комнатушку в ветхом корпусе, сохранившемся еще со времен старой железной дороги. Опоздав на инструктаж, получил выволочку от Эгельманна и все же пошел выполнять приказ.

…Люди испуганно озирались, оглядывались. Он и сам часто смотрел туда – назад, в сторону десятого дома по Даунинг-стрит, на железный фрегат. Дин чувствовал: в здании происходит что-то важное, иначе полиция давно открыла бы стрельбу. Невольно он задал себе вопрос: если важное здесь, то что сейчас на Королевской верфи?

Скудный свет лился только из верхнего окна. Часовых было мало, даже странно, что она не усилила охрану. Самонадеянное ожидание быстрой победы, видимо, опьянило ее, а ведь она даже не была дурой. По крайней мере, люди, давшие Джил Уайт это имя и это задание, так не считали. Всего трое сипаев бесшумно ходили, иногда перекликаясь на своем непонятном языке. Почти так же бесшумно умела двигаться и Джил.

Она скользила вдоль железных гондол, прячась в тени, и присматривалась к выгравированным на носах эмблемам. Простые символы, подсказки, почти незаметные глазу: если не знать точно расположения, они скорее напоминали царапины. Джил тщетно сравнивала каждую эмблему с той, что была на ключе, подобранном в развалинах клуба «Последний вздох». Неужели лодку убрали? Ведь она, конечно же, хватилась.

Джил услышала рядом шум и метнулась за ближайшую лодку, к стене. Сипай прошел мимо; его смуглое и частично изъеденное оспой лицо хранило сонное выражение. Шаги стихли, Джил приподняла голову. Символ, который она искала, – два треугольника, – отчетливо виднелся на соседней гондоле.

Нужный момент. С него секунды стали драгоценными. Джил забралась в накрытую брезентовым навесом лодку и вставила ключ в скважину на носовой панели. Она знала, что этого недостаточно. Пришло время настоящего риска. Три… два…

Двигатель зарокотал, обнаруживая ее присутствие. Тревожные голоса донеслись до ушей; Джил сбросила брезент и выпрямилась, выдавая себя: женщина, одна, без оружия. Легкая добыча. Индийцы застыли, явно прикидывая расстояние и выбирая способ расправы.

Джил быстро нацепила на лицо плотную защитную маску, так же быстро вынула из кармана предмет, похожий на маленькую бомбу. Вторая бомба, уже настоящая, ждала своего часа на поясе, а эта…

«Главное – швырнуть подальше».

Облако газа поползло по помещению. Джил бросилась на дно лодки, не церемонясь с собственными коленями и локтями, ощущая тупую боль от падения. Там, снаружи, еще бежали, но она была спокойна: не добегут.

Мысленно она считала до семи. Газ уже проверяли, правда, пока только на крупных псах; ни в одном сражении Генеральный Штаб еще не решался использовать это оружие. Зато для нее… преступники, собаки, – разница была невелика. На пятерке тишина наполнилась хрипами и кашлем. На семи Джил выпрямилась. Сипаи лежали неподвижно. У двоих пошла горлом кровь.

Облако продолжало расползаться в сторону противоположной стены. Джил знала: осталось ровно три с половиной минуты, чтобы в топке стало достаточно жарко. Можно было потянуть четыре, если вдруг уголь не займется; четвертая минута была страховочной. Но после пятой облако доберется до этого уголка верфи, и она, Джил, тоже будет выхаркивать легкие. И в любую секунду кто-то из внешних часовых может заглянуть в помещение. Тогда придется стрелять, поднимать шум.

Она просчитывала, а руки давно чиркнули спичкой и зажгли огонь. На ладонях остались следы угля. Она не сомневалась: все пройдет ровно. Особый агент Третьего Отделения Собственной, Его Императорского Величества, Канцелярии[59] Юлия Репнина вовсе не верила ни в какую свою неудачливость, о которой с такой грустью говорила Дину Соммерсу. Совсем наоборот, она всегда была чертовски везучей.

Он напряженно, до боли в глазах, вглядывался в силуэты за окном и ничего не понимал. Он просто привез сумасшедшую сюда и не мог уйти, потому что, прежде чем они отправились в этот полет, она прострелила ему ногу. Рана была аккуратно обеззаражена и перебинтована: Фелисия Сальери не хотела неприятностей, которые вызвала бы преждевременная потеря сознания. Но движения причиняли боль. Джеймс Сальваторе стоял, впиваясь в штурвал и следя за тем, как гудит двигатель. Иногда он с усилием наклонялся и подбрасывал в носовую топку угля – скорее, просто чтобы убедиться, что еще жив.

Он с первой минуты ждал стрельбы и криков. Он слишком хорошо знал, что это за здание, чтобы питать иллюзии о цели появления здесь смертоносной железной махины. Но вместо шума на него обрушилась давящая тишина. Леди словно сгинула. В окне, которое частично просматривалось с мостика, двигались две тени. Точнее, они перестали двигаться, стояли и, видимо, говорили. Сальваторе нахмурился, прищурил глаза…

– Отец?

Он медленно обернулся; он даже не слышал шагов за спиной. Теперь Артур и два полицейских пристально, настороженно смотрели на него. Сын подошел первым, ничего более не говоря. Само его появление здесь было таким немыслимым, что у конструктора не нашлось сил удивляться, радоваться, тревожиться – чувствовать. Он лишь тускло сказал:

– Здесь небезопасно. Вам лучше уйти.

– Только с вами сэр. – Теперь подошли и полицейские. – Нужно спешить. Вы можете…

– Не могу. – Он указал на свою ногу.

– Мы поможем.

У сына были такие же карие глаза, как у него. За прошедшие несколько лет он еще сильнее похудел и отрастил волосы, во взгляде застыло странное, тоскливое выражение. Вина. Она была даже сейчас, за словами:

– Обопрись на мое плечо.

И все же это был Артур. Его Артур. Джеймс Сальваторе кивнул и улыбнулся, выпуская осточертевший железный штурвал.

Сердце учащенно стучало. Лоррейн жалела лишь об одном – что не может видеть лица Фелис; почти все время та стояла спиной. На лице Кристофа эмоции менялись, будто кто-то крутил и крутил бесконечную шарманку отчаяния и надежды.

Замерли фигурки в шкатулке. В обманчивые секунды, утопленные в искусственной тишине, Лоррейн показалось, что она слышит перелистывание страниц и голос – не Кристофа и не Фелис, а другой: глубокий, далекий. Но тот голос быстро заглушил близкий – режущий, холодный:

– Семь минут. – Падальщик разглядывал свои часы.

– Не веришь?

Она ожидала кивка, но он покачал головой.

– Не знаю.

В кабинете Кристоф Моцарт опустил дневник на стол и закрыл шкатулку. Там же, на деревянной поверхности, лежало письмо, там же – обручальное кольцо. Лоррейн видела лишь золотой обод и камень, вроде бы красный. Фелисия стояла сейчас так, что виднелась чистая, не тронутая ожогами сторона ее лица.

– Пора. Кэб внизу.

– Подожди.

Кристоф опять заговорил. Фелисия подошла ближе и ответила, наклонилась. Это было так странно: теперь она ведь стала на две головы выше его. Но ее лицо…

– Идем, Лори.

…Лицо Фелисии было точно таким же, как…

– Идем!

Пальцы сжали запястье. Она попыталась освободиться, и Падальщик поволок ее за собой, как учитель упирающуюся ученицу. Бинокль упал. Окуляры пошли трещинами.

– Нельсон, тварь…

Он не ответил. И она пошла молча.

Через две минуты кэб мчался от углового дома по Даунинг-стрит к набережной. Туда же стекались все основные полицейские силы, задействованные в операции. Лоррейн так и не увидела. А Томас Эгельманн, находившийся в соседней комнате того же пустого министерского корпуса, – видел.

Экипаж с сыщиками тронулся. Эгельманн снова посмотрел в бинокль. Оставалось три минуты, Кристоф Моцарт об этом знал.