"Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Жильцова Наталья Сергеевна - Страница 269

Что с тобой, Клав, грустно спросила Дюнка.

Прости, Дюночка. Я не знаю.

Зачем тебе это, Клав?!

А зачем я днями и ночами сидел на могиле, спрятав лицо в увядающих венках. А зачем все…

Клав, ты хочешь… Ты, никогда не помышлявший о самоубийстве, ты, в ком самое сильное желание всегда было — выжить? И бессмысленно умереть, Клав, потому что развязка этой трагедии никак не требует твоего присутствия…

Я не могу тебе объяснить, Дюн. Моего присутствия требует что-то другое.

И это говоришь ты, умеющий пытать?

Машина, ползущая по бетонному шоссе, вильнула.

Я много чего умею, Дюн.

На панели экстренного вызова вспыхнул красный огонек.

Клавдий содрогнулся. Ему не мерещилось; огонек мигал и мигал, просил ответить, требовал…

— Да погибнет скверна, — со смешком сказал он в трубку. — Я слушаю.

Короткое молчание.

— Клавдий…

Он не узнал голоса. Слишком много помех, слишком искаженный, далекий, неправдоподобный.

— Клавушка, это я, Федора… Мы знаем… Герцог оставил… тебе… Клавушка, отдавай приказ. Скорее. Скорее.

— Где ты?

— В Альтице… Плотность ведьм на единицу населения резко уменьшилась, они собираются в комок там, под Вижной, критическая масса…

— Дети с тобой?

— Да… Где ты, Клав? Отдавай приказ с отсрочкой, вертолет заберет тебя, только скажи, где ты…

Вертолет.

Он на минуту опустил веки. Ему никогда не удавалось в точности определить чувство, которое эта женщина к нему испытывала. Может быть, именно это и называется любовью?

— Координаты, Клав, скажи координаты…

Он покосился на карту. Точно не определить, но, кажется, до села Подральцы остается совсем немного…

— Клав, скорее! Будет поздно…

— Помолчи.

И зачем же ему, взрослому серьезному мужчине, дано воображение такой силы. Вот он видит тушу вертолета, поднимающуюся из-за холма, видит размазанные в воздухе лопасти, видит опускающуюся лестницу, чувствует дуновение ветра…

Издалека пришел ветер. Еще. Еще, сильнее, налег на «графа», будто пытаясь сдуть его с дороги; отступил. Притих.

— Я не могу принять твоего предложения, Федора. Но все равно спасибо.

— Клавдий! Клавдий, ты где?! Клав…

Он открыл панель. Аккуратно выдернул провод из блока питания. Красный огонек погас, трубка умерла. Клавдий бросил ее на сидение рядом.

Озорная девчонка, ведьмочка на помеле, смотрела на него с картинки, прилепленной сбоку на ветровом стекле. Смотрела с веселым сочувствием; до назначенного удара оставалось двадцать минут, когда внезапно налетевший ветер развернул машину поперек дороги и одним ударом выдавил все боковые стекла.

Клавдий успел пригнуться. Скорчился на дне машины, защищая своим телом коробочку с кнопкой; давление Матки сделалось еще сильнее, еще ощутимее. Звезды над головой пропали, пропало все, даже далекий отсвет пожарища, машина поднялась на задние колеса, как цирковой пудель, постояла, потом грохнулась на все четыре, осыпая остатки стекла; озорная девчонка с картинки исчезла, перестала существовать.

Ветер стих.

Ночь пахла грозой. Свежо и остро, даже приятно — если бы дух Матери-ведьмы, возрастающий с каждым мгновением, не отравлял ее своим торжествующим присутствием; в двух шагах от машины лежал, безжалостно придавив придорожные кусты, огромный концертный рояль.

Клавдий неуверенно нажал на сцепление.

Машина была еще жива. Машина послушалась — и двинулась вперед, объезжая квадратные туши телевизоров с лопнувшими кинескопами, деревянные ящики с битым стеклом и еще какой-то невозможный, фантастический хлам; колеса понемногу выпускали воздух, машина делалась неуправляемой, но, подобно живому существу, полностью разделяющему желания хозяина, ползла и ползла вперед.

До взрыва оставалось семь минут; приказ следовало подтвердить немедленно, Клавдий отлично понимал, что ракетам потребуется минуты три, чтобы долететь.

Семь минут жизни. Безумно много; он успеет выкурить сигарету. Он успеет посидеть в траве, посмотреть на звезды и вспомнить Ивгу — какой она была, стоя нагишом на берегу пруда, покрытая гусиной кожей, тонкая, почти прозрачная, до такой страшно дотронуться, на такую можно только смотреть — из-под руки, сквозь щелочку в неплотно сомкнутых пальцах…

Ты убьешь ее, печально сказала Дюнка. Ведь меня же ты убил?

— Что ты говоришь! — закричал он вслух, забыв, что разговаривает сам с собой. — Что ты говоришь, я никогда…

Он никогда не узнает — свою Дюнку он убил той страшной ночью или чудовище, морока, принявшего ее черты.

Или узнает. Через семь… виноват, шесть минут. И ракетам ведь надо время, чтобы взлететь.

— Ты умерла раньше, — сказал он Дюнке, и губы его еле двигались. — Ты умерла в тот день, когда мы с тобой купались… в камышах…

А Ивга тоже умерла раньше, подхватила Дюнка охотно. Когда с ней совершили инициацию.

— Я видел ее после инициации, — сказал Клавдий, глядя прямо перед собой. — Она была прежней. Она была ведьмой, но ведь и Ивгой она оставалась тоже…

Когда вы говорили с ней в подвале, ее инициация еще не завершилась, уточнила Дюнка невозмутимо. Ты помнишь, что случилось потом.

— Но ведь она меня не убила?!

Ну и что, удивилась Дюнка.

— А то, что как Матерь-ведьма она обязана была меня убить!..

Я не знала, смутилась Дюнка, и Клавдий почти увидел, как хлопают слипшиеся сосульками ресницы. Я не знала… ты думаешь, она пожалела тебя? А не просто отмела в сторону, как неинтересный, неопасный мусор?..

— Моей жизни осталось четыре минуты, — сказал он глухо. — А ты говоришь… это.

Ее жизни ведь тоже осталось — четыре минуты, горько сказала Дюнка. Разве ты не простишь ее — перед смертью?..

Клавдий вытащил из кармана коробочку, методично требующую подтверждения приказа. Поморщился, как от боли; оказывается, он в тайне от себя надеялся, что и пульт, и ракетные шахты перестали его слышать. Что красная кнопка мертва; он испытал бы облегчение, вышвыривая бесполезный груз в окно. Тогда, по крайней мере, уже не пришлось бы ничего решать…

Можно переменить время, деловито предложила Дюнка. Дать ей, и себе заодно, еще полчаса… Если до времени икс ты не подтвердишь приказа, команда автоматически отменится и можно будет набрать все сначала…

— Зачем?

Затем, что вы успеете встретиться…

— Зачем?!

А зачем ты сюда ехал, удивилась Дюнка. Если тебе охота свести счеты с жизнью — мир вокруг представляет столько неиспользованных возможностей, не связанных ни с ведьмами, ни с ядерными ракетами…

Клавдий молчал. Ветер давил ему на лицо, заставляя глаза слезиться.

Тогда не тяни, тихо сказала Дюнка. Это так мучительно — ожидание смерти… Давай, ты же уже в отрочестве был мужественным, давай, давай!

Трясущейся рукой он нащупал в ящичке сигарету. С третьей попытки закурил; ветер уносил табачный дым, а луна, уже не желтая, а горящая, электрически-белая, заливала светом дорогу, равнину, огромную воронку впереди, несущихся по кругу лошадей, развалины огромного супермаркета, обгоревшую груду машин…

Какой она была — жалкая, мокрая, на ступеньках лестницы, просидевшая ночь под его запертой дверью.

Какой она была — смеющаяся, по пояс в воде, от хохота забывшая, что нагая грудь ее оказалась над поверхностью, что по ней спокойно скатываются прозрачные капли.

Какой она была — на каменном полу подземелья, в колодках, с рыжими прядями на лице, с бороздками слез, с каплями, срывающимися с подбородка.

«Я думала, что никогда вас не увижу».

Он так и не удосужился сказать ей, чтобы говорила ему «ты».

Ты хотел жить — но никогда не боялся смерти, тихо сказала Дюнка.

— Я не боюсь, — отозвался он глухо. — Я еще не успел… подумать.

Ты все равно умрешь. Они тебя почуяли, сказала Дюнка, и в голосе ее скользнул страх.

— Я не боюсь. Мне надо подумать.

Ты боишься убить ее! Но меня ведь ты…

— Замолчи!..

Его действительно почуяли. Он ощущал, как из воронки, оттуда, где столбом стоит чудовищный смерч, к нему тянутся одновременно сотни рук.