"Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Жильцова Наталья Сергеевна - Страница 393

Эгле смотрела в меню перед собой — и не разбирала ни строчки.

Две лекции до обеда, две после обеда. Городской лекторий, политехнический колледж — как будто ничего не случилось. Слушателей было меньше обычного, им труднее было сосредоточиться, но Ивга не делала никаких поблажек — ни им, ни себе. По дороге домой, в машине, она почти уверилась, что снова живет нормальной жизнью.

Иллюзия пропала, стоило Ивге отпереть калитку: Клавдий был дома. Никогда прежде он не бывал дома в этот час; он сидел во дворе, на скамейке-качалке, накинув куртку на плечи поверх свитера грубой вязки, и смотрел в пространство, и не слышал, как открывается калитка. Это было так дико, что Ивга споткнулась и остановилась.

Он будто спал с открытыми глазами. Не думал, не вспоминал — нет, просто располагался во времени, существовал, плывя по течению. Ивге стало страшно — как будто на месте Клавдия помещалась на скамейке гипсовая статуя.

— Клав…

Он повернул голову. Улыбнулся, глаза оживились:

— Привет, будешь ужинать? Хочешь, поедем куда-нибудь?

— Нет, — она подошла и остановилась рядом. — Ты…

— Я спокоен, доволен жизнью и ни о чем не жалею. Что еще ты хотела спросить?

Ивге иногда хотелось бы, чтобы он не читал ее вот так, будто книгу.

— Ты не выглядишь как довольный жизнью человек.

— Потому что я должен адаптироваться к смене ритма, это же естественно… Мне все время приходится тормозить себя и удерживать, я учусь спокойному созерцанию, я отказываюсь от контроля. Я бы хотел заняться спортом, или приготовить мясо на углях, или научиться ловить рыбу, или завести гусей…

— Гусей?!

— Была бы прекрасная замена Совету кураторов, — сказал он без улыбки. — Гуси бы кидались на меня и шипели, я гонял бы их хворостиной и натравливал друг на друга… Во дворе стало бы шумно и весело…

Он запнулся на секунду и продолжил почти без паузы, тем же тоном:

— Знаешь, я, пожалуй, изменю свое решение. Да-да, я все-таки поеду на круглый стол и устрою там «шумно и весело», раз уж с гусями пока не сложилось. А потом мы с тобой можем поужинать в городе. Хочешь?

— Почему мы считаем себя умнее предков? Почему-то предки избегали ведьм, удаляли их из общества, изгоняли, запирали — а мы терпим квоты на ведьм в университете?! Когда отличный абитуриент сдает на хороший балл и остается за бортом, потому что по квоте — по предписанию! — мы обязаны взять, видите ли, ведьму?!

Клавдий вошел в студию посреди эфира, и звукооператор едва успел пристегнуть ему на пиджак микрофон-петлицу. Ведущая хищно обрадовалась, появление здесь Клавдия было для нее профессиональной удачей. Ректор университета закашлялся посреди своей речи и покраснел, как томат. Скандальный политик, сидящий напротив, не мог спрятать раздражения. Публика на импровизированных трибунах оживилась. Клавдий механически отметил, что ни среди гостей, ни среди зрителей в студии нет ни одной ведьмы.

Он уселся на свободное место. Все камеры в студии уставились на него, забыв о ректоре, который все никак не мог откашляться.

— Господа, никому не надо представлять… — начала ведущая.

— Дайте же мне закончить! — выкрикнул ректор.

Клавдий зевнул, деликатно прикрыв рот ладонью. Не потому, что хотел кого-то оскорбить, а просто скука, чуть было развеявшаяся по дороге, накрыла его заново и сделала цветной мир черно-белым.

Ректор сорвал с себя микрофон и выбежал из студии. Его демарш остался почти незамеченным. На Клавдия посыпались вопросы:

— Господин Старж, как расценивать вашу отставку, как победу или как поражение?

— Что вы почувствовали в момент танковой атаки на площади?

— Кто, по-вашему, будет новым Великим Инквизитором?

— Вы признаете, что своими действиями привели Вижну на край пропасти?!

Га-га-га, кричали гуси на зеленой лужайке, и хлопали крыльями и тщетно пытались его ущипнуть. Он отвечал, не повышая голоса, не роняя с лица снисходительной улыбки, почти не думая и уж точно ничего не чувствуя. Га-га-га…

Ивга знала его, оказывается, лучше, чем он сам себя знал. Когда она спросила: «Как ты будешь теперь жить», он был слишком опустошен, чтобы понять смысл вопроса.

«Я пытался оставить свое ремесло. Я знал, что оно неблагодарно, жестоко и грязно. Я прирожден к нему, как никто другой…»[8]

С каждой минутой его потеря догоняла его, а жизнь отдалялась, как огни уходящего поезда, и он понимал все яснее, что ответа на вопрос Ивги, пожалуй, не существует.

Вкуса еды Эгле не запомнила. Они поужинали в молчании и так же молча вернулись в квартиру, снятую для Мартина Инквизицией. Эгле, приняв душ, легла под неуклюжее, слишком теплое одеяло и зажмурила глаза.

Она слышала, как Мартин ходит по комнате, как он подолгу стоит у окна, как задергивает шторы. Она почувствовала, когда он подошел совсем близко; постоял, неслышно дыша, потом сел рядом на краешек постели.

Положил руку ей на затылок — очень осторожно, едва касаясь. И хлынули мурашки — теплые, почти горячие, как из минерального источника, таким потоком, что Эгле задрожала:

— Не убирай…

Он плотнее прижал ладонь к ее волосам. Мурашки потекли сквозь Эгле, будто звезды, колючие, острые, забирающие сознание, оставляющие мгновенную, бездумную, невесомую радость.

Эгле взяла его ладонь обеими руками — левую, с вертикальным шрамом. Притянула Мартина к себе, начала расстегивать его светлую рубашку, пуговицу за пуговицей, будто играя гамму.

Запустила ладони ему под майку. Провела по гладкой прохладной коже. Нащупала еле ощутимый шрам на спине — похожий на косую звезду. Опустила руки ниже, еще ниже, наткнулась на пояс брюк. Держась за пояс, как спелеолог за спасательный трос в самой темной пещере, добралась до ременной пряжки и не сразу, но расстегнула ее. Потянула вниз молнию.

— Давай я сам, — пробормотал Мартин. — Мне так непривычно…

— Нет, — сказала Эгле. — На этот раз я, я буду тут главная.

Кажется, ей удалось его удивить этой ночью. Впервые за всю историю их отношений она не дала ему быть лидером в постели — хотя он поначалу и не мог это принять. Но желание близости и примирения было в нем сильнее, чем стереотипы и привычки, он сдался — и, кажется, не пожалел. Теперь лежал рядом, наконец-то совершенно расслабившись, с полуулыбкой на губах, смирный, мирный, счастливый. Эгле чувствовала тепло его кожи, больше не бьющей колючими искрами, запах его волос, ритм его дыхания.

— Жалко спать, — сказал он шепотом. — Неохота… закрою глаза, и все кончится, а я не хочу.

— А потом опять будет вечер. И я никуда не денусь. И ты никуда не денешься.

Он потянулся к ней под одеялом и обнял, но не страстно, а ласково:

— Поклянись, что ты никуда не денешься.

— Март, родной, ну конечно же… Хорошо, клянусь. Я клянусь, что никуда не денусь и всегда буду с тобой.

Он зажмурился:

— Я чувствую себя пьяным. Хмель в голове. Эйфория. В последний раз такое было… ты не поверишь. Я был школьником, в театре, и очутился в герцогской ложе, потому что Эльвира, дочь герцога, ко мне неровно дышала, но я тогда этого не понимал. А там огромная комната, вроде как преддверие ложи, закуски, напитки, хоть банкет устраивай… А я рвусь смотреть балет. А она чихать хотела на классический танец, на гениальную музыку… Она такая: «Ма-артин, у меня шоколад в ладони расплавился», а я: «Скорее в ложу, уже увертюра!»

Эгле захохотала:

— А что за шутка с шоколадом? Это эротично должно быть, да?

— Была у них какая-то затея для посвященных, ну, подростков определенного круга, с шоколадом, который надо было слизывать… Я ей предложил салфетку, причем от чистого сердца. Она сперва разозлилась, потом поменяла тактику и напоила меня шампанским. Второго акта я не помню, рубашка потом была в шоколаде, но мы не целовались, это точно, я бы такое не забыл…