"Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Жильцова Наталья Сергеевна - Страница 397

— Клавдий Старж осознает свое несовершенство. У него полно неприятных тайн, поэтому он умеет быть в том числе снисходительным. Мартин — рыцарь в сверкающих доспехах, убежденный в своей правоте, воин добра. Через десять лет Мартин будет самым страшным инквизитором, которого знала история. И он будет самым ревностным вашим тюремщиком.

Эгле помотала головой, через силу улыбаясь, всем видом изображая недоверие.

— Чтобы вернуть свободу, — вкрадчиво продолжала Элеонора, — вы должны перестать быть уникальной. Когда число «чистых» ведьм достигнет многих тысяч… Когда встретить на улице ведьму с сохранной личностью будет обыденным делом… Когда инициация перестанет быть проклятием… Вы понимаете, что речь идет о вашей судьбе, а не только об участи спасенных девушек?

— Отчего вы так заботитесь о моей судьбе? — тихо спросила Эгле.

— Вы умны, — повторила Элеонора с удовлетворением. — Конечно, я забочусь не о вашей судьбе и даже не о судьбах мира. Для меня в «чистой» инициации есть практический смысл — персональный. Личный. Человек, который предложит миру проверенный рецепт «чистой» инициации, получит дополнительную власть… Но это совершенно не отменяет того, что я сказала: для человечества «чистая» инициация или то, что ее заменит, — благо. Вы так не считаете?

— Считаю, — сказала Эгле, — но… это все слишком хорошо, чтобы быть правдой. В реальности все будет по-другому: я инициирую парочку «глухих» ведьм, школьниц, студенток или… балерин. На этом их жизнь закончится. Вы их запрете пожизненно, они умрут в подвале, — ее передернуло, — а отвечать за это придется мне. Все равно, осудит ли меня Инквизиция, я-то сама себя точно осужу…

— Определенный процент «глухих» ведьм никогда не избежит инициации, — сказала Элеонора. — Они пройдут обряд, хотите вы или нет.

Эгле невольно вспомнила Лару Заяц. Сжала зубы:

— Чего я особенно не люблю в инквизиторах — это привычку распоряжаться чужими жизнями. Я на себя такую ответственность не возьму.

— Это малодушие, — мягко сказала Элеонора. — А ответственность… давайте я возьму. Мне не привыкать.

— …Не спрашивай, по ком ползет муравей. Он ползет по тебе!

Запах лозы и хвои. Светлый мир, по яркости схожий с галлюцинацией. Блики на воде, следы узких босых ступней, песок рыжий, глина у берега серая. Зеленая каемка ила. Теплая рука стряхивает муравья с плеча — на страницу учебника.

Девушка в веере брызг. Смех и визг. Беготня по кромке между водой и сушей, головастики на мелководье. Тени на траве, камыши, чей-то поплавок в зарослях. Дюнка ныряет и улыбается из-под воды, как из глубокого зеркала, ее волосы струятся, будто морская трава. Так счастливо. Так безмятежно.

Ему было шестнадцать лет, когда она погибла. Наверное, та девушка научила его любить. И бояться. И сожалеть. Клубок тьмы и света остался от нее на память, согрел и запутал всю его жизнь, и только Ивга сумела разглядеть давний отблеск и вытащить любовь из-под могильной плиты, лежащей на его совести. С тех пор Дюнка отражалась в Ивге — только светом. Только нежностью. Без горечи. Навсегда.

— Клав…

Он сперва почувствовал руку на своем плече и только потом увидел Ивгу. Она стояла рядом, и в глазах был страх. Клавдий в первую секунду не смог понять, чего она испугалась, и на всякий случай быстро огляделся: явной опасности не было. Лужайка, дорожка, старый мангал у стены. Виноград, оплетающий стены, предчувствует скорую весну.

— Ты сидишь третий час, — сказала она шепотом. — И смотришь в одну точку. С таким лицом, как… как…

— Как у покойника?

Он провел рукой по подбородку, почувствовал щетину и удивился. Попытался вспомнить, какой сегодня день недели, не преуспел.

— Не говори так, — сказала она умоляюще.

— Ивга, дружище, я просто отдыхаю. Если ты найдешь зимой лягушку, не спеши ее хоронить, она не сдохла. Она потом отогреется.

— Мартин звонил, — помолчав, сказала Ивга.

— Я рад, что он наконец-то ведет себя как нормальный сын и временами звонит матери. Как у него дела?

— Он очень занят. — Ивга опять помолчала. — Может… ты ему перезвонишь?

— Нет, пожалуй, — сказал Клавдий. — Ему надо быть совершенно автономным… независимым. Самостоятельным. А я захочу давать советы, контролировать, по своему обыкновению… Нет.

— А давай ты встанешь и что-то сделаешь, — Ивга снова коснулась рукой его плеча.

— Конечно, — он улыбнулся. — Я встану и, например, побреюсь. Дай мне еще несколько минут.

— Нет, вставай сейчас. — Она сжала зубы. — Поднимайся. Я не могу на это смотреть, у меня такое чувство, что ты…

Он запнулась. Он принудил себя и встал, и даже почти не покачнулся:

— Нет, не думай так, не пугай себя. Я вовсе не умираю.

Эгле вышла из парикмахерской через полтора часа, с новой стрижкой и ярко-сиреневыми волосами. На нее оглядывались прохожие; Эгле прошагала квартал и столкнулась с зевакой, который тайком пытался ее сфотографировать. Эгле опомнилась, натянула на голову капюшон, надела темные очки и подняла шарф до самого носа.

Она слишком приметна. Скоро не только инквизиторы начнут на нее кидаться, но и прохожие знать в лицо, и папарацци выслеживать. Приходится быть скромнее.

Впереди показался инквизиторский патруль. Эгле почуяла их раньше, чем они ее, и повернула обратно. Впереди обнаружилась еще пара инквизиторов. Эгле свернула в переулок, уверенная, что он сквозной, — и уперлась в решетку, перегораживающую проход в глубине темной каменной арки.

Инквизиторы были уже у входа, и они шли по следу. Эгле сжала зубы, вытащила из внутреннего кармана пластиковую карточку-удостоверение, не оборачиваясь, подняла руки…

— Добрый день, госпожа Эгле Север. Не волнуйтесь, вы в безопасности.

Она медленно обернулась, увидела только силуэт на фоне входа под арку. Лица не видно. Голос знакомый.

— Меня зовут Виктор, — сказал он приветливо. — Вы, конечно, не удивились? Нет?

Начинался дождь. Эгле остановилась перед распахнутой дверцей внедорожника с номерами провинции Бернст:

— Я не сяду к вам в машину.

— Будем мокнуть тогда, — сказал он, внимательно ее разглядывая.

Его взгляд не просто раздевал — препарировал. Если бы Эгле не знала точно, что за интерес она для него представляет, вообразила бы, что инквизитор хочет затащить ее в постель.

Она ниже натянула капюшон:

— Как вы меня выследили?

— Очень просто выследить человека в современном мире, — сказал он с легким снисхождением. — Камеры, точки входа в сеть, банковские карточки…

— Это противозаконно, — сказала Эгле, но голос дрогнул.

— Немножко противозаконно. — Он посмотрел на небо, откуда лениво падали холодные капли. — Элеонора предложила вам покровительство? Она рассчитывает получить марионетку в кресле Великого Инквизитора, а «чистая» инициация на руках — неплохой козырь. Но Элеонора просчиталась, поддержки у нее нет и не будет… Кстати, вы пробовали еще кого-нибудь исцелять? Ладно, не тех, кто вас ненавидит, — но хотя бы равнодушных? Отыскали в себе этот ресурс?

— Я не фокусник и не цирковая обезьянка, — сказала Эгле сквозь зубы.

— Разумеется, — он кивнул. — Давайте все-таки сядем в машину, вам ничего не угрожает. Я ведь не сумасшедший, чтобы враждовать с семейкой Старжей.

— Чего вам от меня надо? — спросила Эгле устало.

— Это вам от меня надо. — Он приподнял уголки большого тонкогубого рта. — Вам от меня многое надо, поверьте. И я готов это пообещать.

— Прелестно, прелестно, — бормотал Руфус себе под нос, прохаживаясь с телефонной трубкой из комнаты в комнату, и пояс домашнего халата, развязавшись, тащился за ним по полу.

Собака наблюдала, деликатно постукивая хвостом.

Руфус остановился перед зеркалом. Впервые за долгое время осмотрел себя — придирчиво, внимательно; он постарел за прошедшие пару недель, но, кажется, больше не выглядел жалким. Седины прибавилось, волосы неряшливо отросли, воспаленные веки припухли, но появилась новая деталь: блеск в глазах. Вернулся здоровый хищный блеск, Руфус видел в зеркале себя прежнего и чувствовал, что до реванша остаются считаные часы.