"Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Жильцова Наталья Сергеевна - Страница 514

— Ты трус, Солль… Какой же ты трус… — и добавил, ласково усмехаясь: — Господа, не надо его держать — он не убежит…

Бонифор и другой гуард неохотно выпустили Эгертовы локти. Карвер усмехнулся шире:

— Не плачь… Станешь на колени — отпустим тебя на свидание, так уж и быть… Ну?

На мостовой под ногами лежала ржавая половина подковы. Разве это первое унижение, подумал Эгерт. Разве не бывало хуже…

— Не станет, — убеждённо сказал молодой человек с усиками. — Мостовая грязная, штаны испачкает.

— Станет, — хохотнул Бонифор. — А штаны он уже испачкал, ему не привыкать…

Это последний раз, сказал себе Солль. Самый последний… Скиталец не успел уйти далеко, одно, последнее унижение…

— Ну? — не выдержал Карвер. — Долго ждать ещё?

Распахнулись двери соседнего кабака, и удалая, пьяная, неудержимая компания выплеснулась на улицу, как шампанское из бутылочного горлышка. Кто-то схватил Эгерта за уши, намереваясь пылко поцеловать; краем глаза он успел заметить девицу, повисшую одновременно на Карвере и Бонифоре — и бешеный хоровод рванул Солля в сторону, увлёк прочь; в толпе мелькнуло обескураженное лицо с маленькими усиками — а Эгерт уже бежал, не чуя под собой ног, с непостижимой ловкостью лавируя между хмельными гуляками, одержимый одной только мыслью: Скиталец! Может быть, он ещё здесь…

Поздней ночью Солль вернулся во флигель — Лис испугался, увидев его искажённое отчаянием лицо. Встреча не состоялась, и у Эгерта оставался теперь один только день — День Премноголикования.

Эшафот перед зданием суда был готов в последнюю минуту — замешкались рабочие, любовно обшивавшие лобное место чёрным сукном. На сукне бесподобно смотрелись гирлянды свежих цветов — праздник всё-таки; деревянная плаха оказалась покрыта лаком и расписана, как барабан.

С раннего утра бродя по улицам и отупев от беспрерывного напряжённого вглядывания в лица, Солль не сразу понял, куда несёт его праздничная толпа; не желая идти на площадь, он ухитрился свернуть в боковой переулок — и снова угодил в человеческий поток, возбуждённый, пахнущий потом, вином и свежевыделанной кожей, поток, стремящийся к зданию суда, к эшафоту.

Ему никогда не случалось плавать против сильного течения в бурной реке, а то он обязательно узнал бы страх и отчаяние пловца, безжалостно сносимого к водопаду. Толпа несла его, как половодье несёт щепку, и движение её замедлилось только тогда, когда предвкушающие зрелище люди вылились на широкую площадь с уродливым сооружением в центре. На Эгерта поглядывали с завистью: эдакая дылда, не надо и на цыпочки вставать!

Он беспомощно оглянулся — головы, головы, головы, целое море движущихся голов, ему вспомнились цыплята, переполняющие корзину птичницы; все лица обращены были к эшафоту, все разговоры вертелись вокруг предстоящей казни; осуждённых, по слухам, было двое, оба лесные разбойники и виноваты в одинаковой мере, но одного, по традиции, помилуют — а кто будет этот счастливчик, решит жребий, решит прямо сейчас, на глазах у всех, ах, смотрите, смотрите, уже идут!

Заговорили барабаны — на помост поднялась процессия, возглавляемая городским судьёй. Нестарый ещё, худой и тщедушный, он был, по-видимому, источён какой-то болезнью, и тусклые глаза его терялись в складках многочисленных морщин — но походка и манера держать себя оставались величественными и полными гордыни.

Судью сопровождали писец и палач, похожие, как близнецы, только писец был облачён в невзрачное бесцветное одеяние, а палач радовал глаз малиновой, как летний закат, накидкой; первый вооружён был увешенным печатями свитком, второй держал в опущенной руке топор — так скромно, наивно и по-деревенски, как держит своё орудие крестьянин, собравшийся утром наколоть дровишек.

Окружённые стражниками, на эшафот взошли осуждённые — их действительно было двое. Эгерт взглянул на них — и сам едва устоял на ногах. Роковая способность, проявлявшаяся до этого дважды, вернулась к нему внезапно и беспощадно.

Осуждённые держались из последних сил; в душе каждого надежда боролась с отчаянием, каждый желал жизни себе и смерти — другому. Толпа представлялась густым киселём неразборчивых чувств, среди которых были и восторг, и жалость — но преобладало любопытство, жадное любопытство ребёнка, желающего посмотреть, что у букашки внутри.

Солль пытался выбраться из толпы — но усилия его подобны были потугам увязшей в меду мухи. По площади гулко разносилось:

— Именем города… За возмутительное… дерзкое… а также… грабежи… разбой… убийства… возмездие и наказание… через усекновение головы и предание забвению…

Эти разбойники были такими же мерзавцами, как и те, что остановили в лесу памятный Эгерту дилижанс. Насильники и убийцы, твердил себе Солль, но ему становилось всё хуже.

Сам того не желая, он снова взглянул на эшафот — судья держал в руках два деревянных шара, совершенно одинаковых по размеру; белый шар призван был означать жизнь, а чёрный должен был принести одному из двоих неминуемую смерть на плахе. Писец развернул обыкновенный полотняный мешочек — шары полетели в него один за другим, и писец долго и тщательно потрясал орудием жеребьёвки, и внутри полотняного мешка смерть с глухим деревянным стуком ударялась о жизнь. Надежды обоих осуждённых достигли пика, и наибольшего напряжения достиг ужас смерти, и замерла терзаемая любопытством толпа; по знаку судьи оба приговорённых одновременно сунули в мешок руки.

Завязалась молчаливая борьба — лица соревнующихся покрылись потом, а руки судорожно шарили в полотняной темноте, желая завладеть именно тем из шаров, который был уже схвачен соперником. Напряжение чужой надежды и чужого отчаяния вырвало у Эгерта стон — стоящие рядом удивлённо на него закосились.

Наконец, оба приговорённых выбрали себе судьбу, и, тяжело дыша, обменялись длинным взглядом.

— Вынимайте! — велел судья. Толпа замерла в ожидании.

Они помедлили ещё секунду; потом одновременно рванули руки из мешка, и каждый уставился на шар, зажатый… в руке соседа.

Народ на площади взорвался рёвом — на глазах многочисленных зрителей обладатель белого шара рухнул на колени, простирая руки к небу и беззвучно открывая и закрывая широкий круглый рот; человек, сжимающий чёрный шар, стоял неподвижно и, будто не веря глазам, переводил взгляд с опустевшего мешка на собственный, зажатый в кулаке приговор.

Судья подал знак — ошалевшего от счастья увели с эшафота, а в это время его товарищу завернули руки за спину, и чёрный шар грянулся о доски, и до Эгерта донеслось пронзительное: нет!

Несчастный, между тем, не произнёс ни звука, однако всё существо его пронзительно кричало об ошибке, о несправедливости, об ужасном недоразумении: как! Почему? Почему именно его?! Разве это мыслимо, разве это возможно?!

Беззвучный крик, доносившийся с плахи, заставил Эгерта скорчиться от боли; толпа накрыла его мощным, как органный аккорд, двойным, несочетаемым чувством: азартной радостью за помилованного и нетерпеливым желанием поскорее увидеть казнь другого, того, кто теперь обречён.

Брошенный на плаху человек весь источал мольбу, страх и отчаяние — Эгерт зажал ладонями уши и зажмурил глаза, но пронзительное «нет!» проникало в его сознание без помощи зрения или слуха. Взлетел в небо топор — Эгерт почувствовал мурашки, пробежавшие в этот момент по коже сотен зрителей — и на высшей, рыдающей ноте беззвучная мольба оборвалась, обернулась конвульсией, угасла; вслед ей на площади взметнулась мутная волна отвратительного возбуждения, довольства редкостным зрелищем, приятно щекочущим нервы…

Эгерт заорал.

Не в силах сдерживать ужас и боль, он кричал, срывая горло, и от него шарахнулись, и не видя и не слыша больше ничего, он выл и пробивался сквозь желеобразную человеческую стену, и настал наконец момент, когда сознание милосердно оставило его в покое.

Тория не находила себе места от самого появления Скитальца в городе.

— У Солля есть шансы? — прохладно осведомилась она, проводив глазами отправившегося на поиски Эгерта.