"Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Жильцова Наталья Сергеевна - Страница 601

Разъярённый Солль пытался сделать союзниками местных жителей — их допрашивали едва ли не с пристрастием, и всё напрасно. Боясь возможных разбойничьих набегов и трепеща перед озлевшими стражниками, хуторяне приходили в ещё больший ужас при мысли о мести — а Сова мстителен, и не стоит надеяться на то, что его так скоро изловят…

Спустя неделю закончился провиант; воины роптали. Эгерт, все эти дни почти не сходивший с седла, почернел лицом. Обещая своим людям попеременно то награды и почести, то военный суд и виселицу, он сумел-таки вздрючить выдохшийся и голодный отряд, привести его в более-менее боевое состояние и подвигнуть на последний бросок — отчаянный и оттого неожиданный.

…Под вечер передовой дозор напал на след Совы — неожиданно свежий, ещё тёплый; на закате удачливому молодому воину посчастливилось изловить часового Совы — одного, а сколько их всего было?!

Запахло неминучим боем — и от этого долгожданного запаха ноздри полковника Солля затрепетали, как парус.

…Наутро город содрогнулся от новой страшной вести — под окнами добропорядочных горожан нашли маленькую молочницу с колодезной цепью на шее; белая лужа растеклась из опрокинутого бидончика, и на дальнем её конце орудовал розовым языком вороватый кот. Все приметы говорили о том, что ребёнок погиб сейчас, только что; горожане кинулись — одни в ужасе по домам, другие в ярости по окрестным переулками и подворотням; говорят, кто-то успел увидеть в конце улицы фигуру в длинном плаще. Высокую худую фигуру в капюшоне…

Слухи расползлись всего за пару часов. Перепуганные матери запирали детей на ключ, и несчастные узники уныло глядели на волю сквозь оконные стёкла. Малолетние служки и разносчики жались друг к другу, то и дело в ужасе оглядываясь, будто заслышав звон цепи…

После полудня пришла новая волна слухов, да такая, что ненадолго позабыли и про убийцу. Башня Лаш, заколоченная Башня на площади исторгла невнятный, утробный стон, от которого у всех находившихся поблизости волосы встали дыбом. Какой-то пьяный от страха сторож поведал любопытным, что, еженощно обходя площадь, он не раз уже слышал в Башне звуки и шорохи — словно бы возню огромных мышей…

Городские ворота закрылись на час раньше обычного. По всему городу хлопали ставни; страх сидел за каждым столом, страх поджидал в каждой спальне, а если и не страх, то беспокойство, душевная смута и ожидание недоброго…

В кабинете декана Луаяна ночь напролёт горел огонь. Внук старого мага сидел над грудой странных и страшных книг, тех особенных книг, касаться которых не смела даже деканова дочь.

Знаки и символы, которым Луара никто не учил, складывались не в слова даже — складывались в не до конца оформившиеся понятия, и, дрожа крупной дрожью, Луар понимал, что обманывает себя — это не чтение… Даже закрыв книгу, он будет слышать и ощущать присутствие этого, и знаки не исчезнут, если он зажмурит глаза…

Куртка его лежала на высокой спинке кресла. Белая рубашка была расстёгнута, и на обнажённой груди тускло поблёскивал медальон. Близилось новое утро — а, может быть, уже третье утро, он потерял счёт часам и дням, он путался, плыл в огромной сладкой паутине, не ведая, паук он при этом или муха…

Кабинет декана смотрел на него десятками глаз. Теперь он не мог без ужаса думать о людях, входивших в него в неведении — но пусть и остаются в неведении, декан был мудр, все его тайны спрятаны или спят… Или пребывают в заключении, как эта крыса в кандалах. Луар не станет будоражить память деда, ему нужно нечто другое, зачем ему чужие тайны, когда у него есть медальон…

Пластинка обдала его новой жгучей волной. Зашипев от боли, Луар неуклюже встал, обвёл кабинет глазами, потом, покачиваясь, как пьяный, шагнул в дальний угол.

Круглый столик покрыт был грубой пыльной скатертью; под ней пестрел, сливаясь, полустёртый узор линий и знаков.

Луар отошёл. Обхватил себя за плечи, долго сидел, скорчившись, стараясь унять дрожь, вспомнить что-нибудь хорошее, например, как шевелится под снегом живая трава, как мама учила его танцевать — босиком на тёплом песке… Как они с мамой…

Был тёплый, пронзительный вечер; они шли куда-то через редкий сосновый лесок — и теперь уже не вспомнить, кто за кем погнался первым. Его мама вдруг оказалась мальчишкой — таким же, как он сам, только быстрее, ловчее, хитрее; он тщетно гонялся за ней, хохоча и повизгивая, пытался схватить синюю развевающуюся юбку… Потом она огляделась, подхватила руками подол, обнажив белые икры маленьких тонких ног, — и сиганула через кусты, легко и привычно, как олениха… У Луара захватило дух; не решаясь повторить её прыжок, он поспешил в обход. Раскрасневшийся от бега и от азарта, он летел сквозь лес, сосны стояли, подсвеченные косым солнцем, а где-то впереди хлопала на ветру юбка, синяя, как небо… Его мама прыгает лучше всех…

И он догнал её.

Она стояла, прижавшись щекой к коричнево-красной чешуе сосны, неподвижная, как сам огромный ствол, несмешливая, загадочная… И он не стал хватать её за юбку. Он обнял другое дерево, напротив; мальчик и женщина долго смотрели друг на друга, и Луар слышал, как пахнет смола, и чувствовал, как липкие капли приклеивают его щёку к шершавой древесной щеке… Нет. Она не была его товарищем. Она была несравнимо лучше.

Странное, незнакомое чувство явилось и ушло без остатка — но нежность всё равно осталась. И тогда он дал себе клятву. Он поклялся, что будет защищать свою маму до смерти — даже если для этого придётся стерпеть самое страшное в мире мучение, вроде цирюльника-зубодёра…

А потом на полянке с остатками солнца оба увидели птицу с хохолком. Такую пёструю незнакомую птицу… Губы матери шевельнулись: «Удод».

К подолу её юбки приклеилась вилочка — пара сосновых иголок…

…Кабинет декана Луаяна молчал.

Медальон на груди Луара пребывал в ожидании, и в ожидании пребывал круглый, испещрённый символами стол.

Он встал и зажёг три свечи. Его дед был магом, неужели то, что он, Луар, делает сейчас — неужели это противоестественно?!

Руки его дрожали, пока он выцарапывал свечи из канделябра и устанавливал на круглом столе. Вернее было бы установить свечи, а потом зажечь — но рассудок Луара молчал, уступив место чему-то более сильному, властному и неназываемому.

Одна из свечей упала и погасла. Луар тщательно установил её снова — но дым, выползший струйкой из погасшего фитилька, на секунду заставил его зажмуриться.

Небо, неужели всю жизнь при запахе погасшей свечи?..

Тугое, сильное, вёрткое тело. И шнурки, шнуровка на платье, шнуровка на корсете… Босые пятки, шлёпающие по гостиничному полу… Одинокий башмак перед остывшим камином…

Да, был камин. Расплывающееся жёлтое пятно… Позвякивание кочерги о решётку. Холодная ночь — и солнечный стержень, волею судеб пойманный между скрипучей гостиничной кроватью и трепещущим Луаровым телом. Это всё равно, что изловить солнечный луч… И страшно спугнуть. И страшно поранить… Это — ты? Простая девчонка? Как?! Непонятно…

Руки, рёбра, груди, счастливый не то смех, не то всхлип…

А теперь уходи, ублюдок, зачем родился…

Три свечи горели ровно, три язычка, три рыжих тополя с чёрным стволом…

Он глубоко вздохнул. Три язычка дрогнули; одинаково изогнувшись, они потянулись друг к другу, чтобы сойтись в центре стола, и сошлись-таки, и по спине Луара крупными каплями побежал пот.

Почти против его воли рука его коснулась Амулета и медленно-медленно поднесла его к лицу.

…Был высокий старик, бросавший камушки. Что Луар сказал ему? «Я — Прорицатель?» Рука дрогнула последний раз, и Луар заглянул в прорезь на медальоне. В прорези пылал тройной огонь; отсвет его, в точности повторяющий форму отверстия, упал Луару на лицо.

Безмолвие. По ту сторону медальона не было свечей, там…

«Ты?!» Пластинка упала и повисла на цепочке, а вслед за ней повалился на пол Луар — беззвучно, как тряпичная кукла.

Летний дождик поплакал-поплакал и иссяк. Я стояла на перекрёстке, и у ног моих лежала лужа, овальная, как зеркало в будуаре.