"Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Жильцова Наталья Сергеевна - Страница 678

На раздумья не оставалось времени. Охнула старая столешница, погнулась под моим каблуком незадачливая вилка; опрокидывая стаканы, я перемахнул на соседний стол и на следующий, поверх испуганно пригнувшихся голов — к двери…

Над дверью помещались в качестве украшения два скрещённых длинных кинжала. И там же замер в хищном ожидании плечистый стражник с усами щёточкой — ждал, обнажив оружие, плотоядно усмехаясь…

Видывал я таких, дядя. И с усами щёточкой, и с усами ниточкой, и вообще без усов — видывал…

Ну хватит по столам скакать. Это эффектно, конечно, но беда, если хозяин выставит мне счёт за разбитую посуду.

Увернувшись от размазавшейся в воздухе стали, я двинул ближайшего стражника кулаком в челюсть; членовредительство не входило в мои планы. Потасовка в трактире — куда ни шло, но в любом случае гоняться за безоружным — сомнительная доблесть…

Я чувствовал солоноватый привкус во рту. Мне так хотелось действия — после всех этих муторных раздумий, после безнадёжной слабости перед лицом господина мага, после того, как собственная моя шпага истаяла, оставив в руке трогательный огрызок рукоятки…

Стул? Тяжёлый? Великолепно!

Сразу двое стражников присели, ловя валящуюся с потолка мебель; я успел подумать, что хорошо бы пробиться к камину и завладеть кочергой. Вот было бы славно; впрочем, доберись я до камина — путь к выходу окажется отрезан, и никакая кочерга не поможет…

Стражник с усами щёточкой, тот, что задался целью не подпустить меня к двери, обнажил жёлтые зубы. В этот момент он был неуловимо похож на геральдическое чудище, украшающее его нагрудник; его стойка выдавала умелого бойца. Усмешка его сделалась особенно зловещей — в ту же секунду дверь за его спиной распахнулась молодецким толчком.

Вероятно, усачу было обидно, ведь вместо атаки получился свободный полёт дворняги, получившей пинка. Я без труда увернулся от беспомощного выпада, оттолкнул с дороги румяного парня, ввалившегося в сопровождении клубов пара, что есть сил подпрыгнул и сорвал со стены кинжал. Первый, который подался, — не было времени выбирать.

Рукоятка легла в ладонь.

Они стояли стеной — десяток молодцов в блестящих нагрудниках, вдохновлённые доверием железного зверя на гербе, обозлённые — кто-то потирал бок, а кто и скулу. Они глядели на меня, презрительно выпятив челюсти, за их спинами возился потревоженный трактир, галдёж и суматоха, и какая-то женщина визжит — обязательно найдётся одна голосистая, ей всё равно, по какому поводу, лишь бы орать…

Возможно, шум разбудил Алану? И сейчас она сидит на кровати в тёмной комнате, трёт глаза, испуганно прислушивается?

«Не уйдёшь», — говорили хмурые лица стражников.

И кураж, толкнувший меня на разудалую пляску на столах, вдруг иссяк.

Я, может, и ушёл бы, но там, наверху, проснулась в тёмной комнате моя жена. А здесь, в углу, стоят, сбившись в кучу, Бариан, Танталь, Муха, Фантин, Динка…

Солоноватый привкус всё ещё стоял во рту. Но теперь он был мне неприятен — отдавал железом.

— А в чём, собственно, дело?

Стражники расступились; капитан вышел вперёд, его нагрудник был залит вином, казалось, что геральдический зверь вот-вот облизнётся, подбирая розовые капли.

— Я хотел отдать оружие, — сказал я примирительно. — Но у меня не было оружия… А теперь есть. Вот, возьмите…

Я протянул ему кинжал — рукояткой вперёд. Стражники сделали каждый по шагу, и в их глазах я прочёл желание реванша; капитан сдержал их раздражённым жестом.

— Ретанаар Рекотарс, именем герцога Тристага вы арестованы!

Мне казалось, что взгляд Танталь лежит на моём лице, как монетки на глазах покойника.

— Но за что, капитан?!

— Именем герцога Тристага! Вы обвиняетесь в убийстве благородного Рэгги Дэра, совершённом во время противного закону поединка! Взять его!

И меня взяли. Крепко, за оба локтя.

На коленях сиделки лежала раскрытая книга, но женщина не читала. Тупо глядела в камин, хмурилась собственным мыслям; еле слышный стук в дверь заставил её вздрогнуть. Переступая порог, Эгерт Солль поймал напряжённый, даже испуганный взгляд — возможно, сиделка боялась, что её уличат в нерадивости. Полковник был очень придирчив, когда речь заходила об окружении госпожи Солль.

Тория сидела в кресле. Каждый день её одевали, и причёсывали, и усаживали перед камином, и развлекали беседами и чтением вслух. Госпожа Солль оставалась равнодушной, в лучшем случае улыбалась и кивала, но все в доме знали, что окажись причёска госпожи с изъяном или платье хоть чуточку неухоженным — и прислуга моментально потеряет столь хорошо оплачиваемое место…

Сиделки подчас не понимали книг, которые доводилось читать вслух. Книги были учёные — из библиотеки Университета; Эгерт надеялся, что под бездумной маской в душе Тории всё ещё тлеет искорка сознания. И делал всё, чтобы не дать ей угаснуть.

Сейчас сиделка пренебрегла обязанностями — может быть, у неё першило в горле, а может, она просто устала от непонятных слов и сложных оборотов. Солль не стал упрекать её. Женщина была добра и искренне симпатизировала красивой госпоже Солль, а усталость и недостаток образования — не самые страшные грехи для сиделки. Полковник отпустил женщину кивком — она исчезла мгновенно и бесшумно, только тяжёлая книга, опускаясь на стол, щёлкнула замочком…

Солль взглянул на пожелтевшую страницу. Да, он помнит, как Тория что-то втолковывала ему, водя пальцем по строчкам. Давно. До того, как они поженились, ещё до того, как сама мысль о таком повороте дел сделалась хоть сколько-нибудь возможной…

— Здравствуй, Тор, — сказал он почти весело.

Тория улыбнулась и кивнула. Он наизусть знал все её улыбки; та, что повторялась из раза в раз последние три года, казалась чужой на красивом, когда-то ироничном лице.

На круглом блюде лежало одинокое яблоко. Широкий острый нож ловил полированной гранью отблеск огня в камине; Эгерт вздохнул. Бело-розовый плод распался на две равные части, лезвие ножа увлажнилось яблочным соком, полковник резал и резал, дробил на мелкие дольки, не замечая стекающей по пальцам сладкой жидкости.

Сиделкам платили за рот на замке. Но всё равно — Эгерт знал — в городе вовсю судачили о невиданном благородстве полковника Солля: жена уж поди как три года в уме повредилась, а он с ней как с разумной и на сторону ни-ни…

Он механически облизнул пальцы — жест несовместимый с его аристократическим воспитанием и высоким положением в обществе. Более того, он облизнул и лезвие ножа. Счищенная яблочная шкурка лежала на блюде, словно обрывок бело-розового серпантина.

Слуги и сиделки — даже те из них, что знавали госпожу Торию в прежние времена, — видели просто красивую безумную женщину в кресле с высокой спинкой. Даже дочери Алане не дано понимать того, что ощущает, входя в эту комнату, полковник Солль.

А он никак не афиширует своих чувств.

Яблоко было кисло-сладким. Таким же, как лицо Тории в то утро, когда Осада осталась далеко в прошлом, во дворе загородного дома возился с жеребятами тринадцатилетний Луар, и Солль, разглядывающий напряжённое лицо жены, никак не мог понять, что за смятение сводит на переносице её великолепные брови, что за восторг — и восторг ли? — неумело прячется в смиренно потупленных глазах. Помнится, он спросил тогда: «Тор, а ты, часом, не пьяная?»

Кисло-сладкий вкус…

Она заморгала, как школьница. И он целых полчаса боролся с её страхом и непонятной весёлостью, а она выскальзывала, как рыбка из нетерпеливых рук, а когда наконец призналась — он, герой Осады, начальник городской стражи, с диким воплем вылетел из дома, схватил в охапку подростка Луара, посадил его на крышу сарая и, напугав мальчишку до смерти, пустился по двору колесом.

Через положенное время родилась Алана, и роды прошли благополучно, и Солль окончательно уверился, что беды, преследовавшие его жену, остались далеко в прошлом…

Он вложил кисло-сладкий яблочный ломтик в её приоткрытые губы.