"Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Жильцова Наталья Сергеевна - Страница 771

Он поднялся в кабинет. Зайдя внутрь и не включая света, некоторое время постоял в тишине. Здесь было только одно место, которому он доверял, – и отнюдь не сейф. Он взялся за массивную ручку двери с бронзовыми наконечниками и выкрутил нижний, как гайку, просунул находку в образовавшееся отверстие. Как и предполагал, полая трубка оказалось точь в точь по размеру цилиндра. Завинтив наконечник обратно, Георгий постучал по ручке ладонью, убедившись, что предмет в полости никак не выдает себя. Конечно, физически не так надежно, как сейф, но с точки зрения логики – самое верное место. Надежнее, чем под семью замками.

«Даже если со мной что-нибудь случится, едва ли его найдут».

Включив, наконец, свет и отсидевшись в кабинете с полчаса, тупо перебирая какие-то бумаги и даже не глядя в них, Георгий думал о том, что в данный момент совершает серьезнейшее должностное преступление, – он просто обязан сообщить обо всем, что случилось, кому-нибудь из своего начальства. Яковлеву – в первую очередь. Но не только обида заставляла его отказаться от этого. Случай с московскими «гостями» явно показал, что его представления о собственной роли в органах и общем обустройстве системы оказались слишком романтичными и далекими от суровой правды. Винтик в системе, мнящий себя важным звеном, с легкостью может быть выдран и заменен другим в точности таким же. И решают это люди отнюдь не семи пядей во лбу – он вспомнил подлую красную рожу полковника, фамилию которого так и не узнал. Не лучше были и остальные двое. В свете случившегося даже Корсунский не казался ему человеком положительным. Корсунский… Да что там Корсунский – даже к Яковлеву у Георгия доверия теперь было меньше, чем когда-либо за всю историю их знакомства.

Хорошо, что старик Лазаренко ничуть не честолюбив, и упомянутая Нобелевская премия ему и даром не нужна. В том, что Михаил Исаакович будет помалкивать, Георгий не сомневался – этот человек достаточно обожжен жизнью, чтобы понимать, насколько опасным может стать собственный длинный язык. Хорошо бы все-таки еще и уничтожить всю эту слизь, которую намерен был сохранить Лазаренко.

И этот проклятый цилиндр!

– Уничтожить… – проговорил Георгий вслух.

Чудовищная мысль пришла ему в голову.

Урод обязательно вернется – не только за цилиндром, но и за человеческой жизнью. Нет лучшего способа сохранить в тайне свой секрет, чем избавиться от свидетелей.

«А я оставил его там одного!»

И Георгий поспешил покинуть управление. Поймав лихую ночную попутку, он сунул под нос водителю удостоверение и велел мчаться к больнице.

Сначала он нигде не мог найти старика. В беспокойстве обежал коридор, дергая подряд за ручки все двери. И, только обнаружив Лазаренко в закутке у старушки-вахтерши попивающего чай с вареньем, успокоенно вздохнул и подумал, что, наверное, в первый и последний раз в жизни привязался к одному человеку. И странно, что это оказался совершенно чужой ему старик, но добродушный и удивительно большого сердца человек.

– Я… я забыл попрощаться, – ляпнул Георгий, и ему показалось, что старик смотрит на него с благодарностью.

Вахтерша пригласила и его в свою каморку.

– Проходите, – сказала она. – У меня медок есть. Донниковый, очень хорошо от нервов помогает.

Георгий согласился – он уже решил точно не оставлять старика одного, пока ночь да пока не объяснится с ним толком обо всех своих переживаниях.

Казалось, старуха чувствовала себя виноватой за беспокойство с милицией. Она так ухаживала за Георгием, что ему стало стыдно перед этой совершенно беззащитной и невероятно доброй женщиной, над которой он попросту посмеялся… Старушка весело делилась своими впечатлениями от ночи, о том, как ужасно напугалась и как вызывала милицию. И все просила прощения. Если бы она знала, кто должен ощущать свою вину…

Попили чай, и Георгий дал знак Лазаренко, что пора выйти.

– Михаил Исаакович, я тут подумал, что мне не стоило оставлять вас одного. И впредь… будьте осторожны, – попросил он, когда они вышли на лестницу и начали спускаться в цоколь.

– Думаете, он захочет вернуться? – спросил Лазаренко.

– Не исключено.

Георгий остановился. Устало оперся на перила.

Лазаренко внимательно смотрел на него, как будто ждал, что Волков еще что-нибудь скажет. Но Георгий молчал. Он, наконец, оторвался от перил и первым спустился в коридор. Еще издали он увидел, что дверь в прозекторскую открыта, хотя недавно был здесь, когда искал старика, и все двери нашел запертыми. Он вопросительно посмотрел на Лазаренко.

– Я закрывал, – заволновался старик и проверил в кармане ключ.

Помня, что в пистолете еще остался патрон, Георгий достал оружие и двинулся вперед.

Дошли до двери. Георгий осмотрел замок – накладка на косяке выломана с корнем.

Он приоткрыл дверь – внутри горел оставленный включенным светильник и виден был царящий в комнате раздрай. Предметы со столов сброшены на пол, стекляшки разбиты, в комнате с кушетками такой же разгром, и микроскоп валяется на полу. Даже столы сдвинуты с места, и одна из кушеток лежала перевернутая, как будто побывавший здесь злодей решил досадить как можно больше.

Старик в растерянности остановился на пороге, глядя на руины:

– Баночка… Здесь должна быть баночка из темного стекла!

– Нету вашей банки, – уверенно сказал Георгий, даже не осмотрев толком комнату.

– Жаль. Я так и не успел кое-что изучить.

Лазаренко нагнулся и стал подбирать уцелевшие предметы.

– Нету больше этой слизи! – Волков произнес это будто с наслаждением.

– Что же теперь делать?

– Радоваться, что живы остались! – произнес он.

«Хорошо, что я вернулся, – подумал Георгий, – кто его знает, пришел бы старик от вахтерши сюда пораньше и попал бы под замес. Но урод все равно может вернуться. Ведь главного он не нашел!»

Георгий помог Лазаренко прибраться. Они смели осколки в кучу, вернули кушетку и столы на прежние места.

– Ну вот и все. Как будто и не было ничего, – вздохнул старик, окидывая взглядом комнату. И добавил: – Почти так.

Было заметно, что Михаил Исаакович только показывает вид, что не слишком-то удручен произошедшим.

– Что-то я, знаете, устал.

Старик улегся на кушетку. Георгию же спать совершенно не хотелось. Наоборот, он ощущал необычный прилив сил.

– Вы ложитесь, Михаил Исаакович, а я тут побуду, – сказал он. – Как вы себя чувствуете?

– Неважно, – не стал врать старик.

– Может быть, лекарства какие нужны?

– Нет, у меня есть.

Лазаренко вскоре уснул. Георгий тревожно наблюдал за его дыханием – оно казалось беспокойным и неровным. Хотелось взять старика за руку и проверить пульс, но он предпочел пока не беспокоить его и просто наблюдал.

Он сел на пол и, прислонившись к стене, держал пистолет на изготовку, намереваясь всадить последнюю пулю в любого непрошеного гостя, кто снова попытается войти в дверь, подпертую металлическим стулом. А там – будь что будет.

Время шло, и вскоре он стал ощущать странное покалывание в затылке. Сначала не обращал на него внимания – подумал, что все-таки это последствие удара. Но покалывание с головы переместилось на шею и сменилось легким онемением. Вскоре Георгий понял, что не может вращать головой. Он попытался сменить позу, но онемение теперь захватило и спину. Руки тоже плохо слушались.

Страха не было, только осознание того, что с тобой происходит что-то мерзкое. Как ни старался Георгий подняться, мышцы отказывались слушаться. Вскоре к покалыванию прибавился жар – он также начался с головы, перетек в шею, спину, конечности. Постепенно к Георгию пришло понимание, что он уже не управляет самим собой и превратился в комок мыслей, просто находящихся в оболочке, бывшей когда-то его телом.

Некоторое время жар еще усиливался, а потом вдруг схлынул в один миг, и появилось чувство оторванности от всего физического, что мешало в былом состоянии: не стало боли, усталость исчезла. Ко всему добавилось ощущение невероятной легкости. Георгий отлично видел все предметы в комнате. Даже те, которые в принципе не мог бы разглядеть, если бы находился в обычном состоянии. Ведь он прекрасно видел не только те углы комнаты, которые находились впереди и по бокам, но – потолок и выщербленный кусок стены за спиной и все, что лежало под кушетками. И это притом, что не мог даже повернуть голову.