"Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Жильцова Наталья Сергеевна - Страница 800

«— Расскажите о том, что конкретно вы увидели в квартире Ищенко?

— Крови много. Мне дурно стало. Мой водитель вызвал милицию. Позже сказали, он покончил с собой. Это верно?

— Да.

— Понятно. Будут еще вопросы? Я, знаете ли, тороплюсь на совещание.

— Простите, но я действительно должен…

— Понятно! Давайте по-быстрому! Пять минут!

— Вы не замечали, может, Ищенко нездоровилось в последнее время, или он был болен и нуждался в помощи?

— Как же. Бог шельму метит. Он если и болен был, то болезнь эта была психического характера. Он же пил не переставая. Как с цепи сорвался. Его, дурака, назначили ответственным по связям с Народно-демократической партией Афганистана, а он на это дело большой прибор положил, всю работу нам завалил, теперь разгребай…»

11.05.1981 г. Из допроса свидетеля (вместо фамилии — прочерк).

Следственная группа № 2. Москва.

— Если я произнесу: Афганистан. Какие-нибудь у вас возникнут ассоциации, кроме того, что сейчас там исполняют свой долг наши воины-интернационалисты?

— Афганистан? Ну, ведь Воронков вроде бы там, строил то ли завод, то ли электростанцию.

— А о каких-нибудь животных он говорил? Может быть, он привозил оттуда каких-нибудь зверьков? Или о них разговоры заводил?

— Нет, такого не скажу. Он только будто что-то слышал постоянно вокруг, чего другие не слышали. Это было.

— Как это?

— Ну вот, озирался постоянно. И кидался в последнее время на всех.

— За кем-нибудь из его соседей, знакомых, с кем он постоянно контактировал, что-нибудь подобное наблюдалось?

— Нет. Хотя… Сосед Воронкова… Но у того белая горячка по обыкновению. Вот тот что-то про крыс каких-то говорил.

— А где он сейчас, сосед, о котором вы говорите?

— А вы знаете — умер. Неделю назад. Да. Аккурат на третий день после смерти Воронкова.

16.05.1981 г. Из допроса свидетеля Н.С.Дугова.

Следственная группа № 4. Горький.

«— То есть у него, как вы выражаетесь, перед самой смертью «шифер сорвало»?

— А то! Человек боится в тоннель спускаться! А для метростроевца это кирдык. Это как летчик, которому летать страшно.

— И чем он это оправдывал?

— Каких-то афганских пчел упоминал, что, мол, вылететь могут из темноты быстрее пули, а если так, то он в собаку превратится! Ну не бред? Вообще-то, жалко его. Хороший мужик был, не пьющий, что странно. А как башню снесло, начал какую-то хрень лепить. Про ракеты, подземные установки, даже оборонщикам рацпредложение собирался направить. А какое рацпредложение, у него же три класса образования, да банный коридор. Мы хотели его в отпуск отправить, да не успели. У него, кстати, сын в Афганистане ранен был, а здесь в госпитале помер. Может, на этом фоне у старика и повредилась психика…»

20.05.1981 г. Из допроса свидетеля А.А.Хугаева.

Следственная группа № 9. Новосибирск.

1 июня 1981 г. Сибирск.

Однокомнатная квартира, в которой жил Кулагин, создавала гнетущее впечатление. Сразу видно — холостяцкая берлога помешавшегося на науке человека: весь пол, шкафы, стулья и половина кровати были загромождены стопками книг, преимущественно справочной литературой, рулонами ватмана и барикадами чертежных досок. Одна из таких досок, поставленная на два табурета посреди комнаты, служившей ученому одновременно кухней, была превращена в шаткий стол: на ней красовалась груда немытых тарелок, вперемешку с черствыми хлебными корками, скукожившейся колбасной кожурой и почерневшими от заварки стаканами и кружками, меж которыми прятались упитанные на вид тараканы. Никогда еще Вольфрам не наблюдал подобного зрелища. Слышал и читал о сумасшедших ученых, совершенно забывающих об элементарной гигиене, но воочию видел впервые.

Когда агенты познакомились на кладбище с родственниками покойного и, в частности, его родной сестрой, они узнали, что квартира опечатана, а родственникам запрещено соваться туда до конца расследования. Это только подзадорило Вольфрама, который настаивал на том, чтобы проникнуть в квартиру ученого, не откладывая в долгий ящик. Заодно прихватили сестру Кулагина, что бы ею же, в случае чего прикрыться: мол, сама пригласила покупателей так внезапно освободившегося жилища.

Он не ошибся — судя по пыли, все вещи покойного лежали в прежнем порядке, дожидаясь, когда ими кто-нибудь займется. Пусть не те, кто опечатывал квартиру, но кто-то же должен был быть первым.

Пока Вольфрам с Анисимовым осматривались, сестра покойного, похожая на рыночную торговку бойкая тетка сосредоточенно обводила взглядом засаленные стены, потолок, наверняка обсчитывая стоимость ремонта и сопоставляя его с возможной стоимостью самой квартиры. Подобревший взгляд ее свидетельствовал о том, что дебет с кредитом по совокупности давали значительный плюс.

— Если бы я знала, до чего он бабкину хату доведет, подселила бы к нему кого-нибудь, чтобы следили за порядком. Ну, куда это годится, а? — посетовала она. — Я мамке сколько раз талдычила, надо было Кольку насильно женить в свое время! Уж при жене-то, наверное, приличным бы человеком жил.

— Не, Колька бы никогда не поддался жениться! — Анисимов качнул головой. До сих пор шеф очень натурально изображал бывшего собрата Кулагина по альма-матер. — Уж он такой был!

Но добродушие тетки, после того как она попыталась убить пыльной книжкой попавшегося ей на глаза рыжего усача и только раскокала стакан, вновь сменилось недоверчивостью:

— Так вы с ним, значит, в институте вместе учились? — она напряженно посмотрела на Анисимова.

Этот вопрос тетка задавала уже пятый раз.

Настроенный на ее психоэмоциональный фон «либерализатор» в кармане Вольфрама тихонько завибрировал. Он нащупал регулятор и осторожно добавил уровень.

— А Николай-то наш, какой молодец был! Такую светлую голову потеряли!.. — на глаза ее накатили слезы, она вытерла их платочком. — Как жаль, что он вас не дождался! Вот бы он обрадовался старому другу. Добрый он был. Да что я говорю, вы же сами знаете…

Она будто таявшая Снегурочка, и казалось, что двое невесть откуда свалившихся гостя — самые желанные люди на земле.

— А вы когда последний раз у него были? — спросил Вольфрам.

— Да с неделю назад, наверное, заглядывала. Только он меня даже за порог не пустил. Дерганый какой-то был и уставший. — Она вновь заплакала.

«Как бы не переборщить», — подумал Вольфрам, продолжая держать пальцы на регуляторе, но мощность убавлять пока не стал.

— Так, говорите, он практически ни с кем не общался?

Тетка кивнула.

Сквозь завалы Вольфрам добрался, наконец, до окна. Его внимание привлекла тарелка, стоявшая на полу за стопкой книг, рядом с которой почему-то оставался не занятым приличный участок пола. Возле тарелки лежала сложенная квадратом в несколько частей грязная штора. Вторая такая же штора висела на крючках, закрывая только половину окна. Вольфрам наклонился, рассматривая содержимое тарелки. Похоже, что это когда-то было молоко, скисшее и превратившееся в простоквашу.

Он дал знак шефу. Анисимов, балансируя руками и осторожно перешагивая, чтобы не расстелиться на стопках книг и рулонах бумаги, приблизился к нему.

— Он держал собаку? — повернулся Вольфрам к тетке. — Или кошку?

— Что вы? — удивилась та. — Николай никогда не держал животных. За ними ухаживать нужно, а у него времени не было.

— Да, в самом деле. Логично, — сказал Анисимов.

— Не пожалел места для собаки, — шепнул Вольфрам. — Если это была собака.

— Кстати, совсем не подходящее место для животного, не находишь? — шеф показал на форточку. — Сквозняк и всякое такое.

Вольфрам кивнул и с сожалением посмотрел на тарелку. С сожалением — потому что ему хотелось, чтобы Кулагин хоть в чем-то показал себя человеком, а не бездушным ученым, не машиной для изобретений. Зверушка, которую тот приютил в порыве жалости (не просто же так он поставил эту тарелку), наверняка сдохла, не в силах выдержать образ жизни чокнутого доцента.