Прежде чем мы разобьёмся (СИ) - Любимая Мила - Страница 66

Из машины я вылетела, словно бабочка из кокона. Принялась жадно хапать прохладный ночной воздух и не могла надышаться. Сердце разрывало грудную клетку, в горле пересохло, ноги налились свинцовой тяжестью, влажные пряди волос облепили лицо. А сама я была, как в дурмане после пары бокалов красного сухого на пустой желудок.

Да. Мне определенно надо выпить. Просто жизненно необходимо.

Каждый мой шаг удалял все дальше от Яна. Я будто волшебным ластиком стирала нашу жизнь. Превращала настоящее в прошлое. Разбивала его, разрывала пустые листы на части, пропускала их через шредер.

И сама раскололась внутри. Дрожала как фарфоровая чашка на подносе за несколько секунд до катастрофического падения. Глаза защипало от слез… я пыталась их сдержать, не дать пролиться. Но, в конце концов, беспомощно шмыгнула носом и по щекам побежали соленые ручейки.

Бездумно прислонила ключ к домофону и вошла в пустую парадную. Прошла чрез большой холл к лифтам и ударила кулаком по ни в чем неповинной кнопке вызова.

Вошла в просторную кабину, уставившись на собственное отражение, которое просто умоляло обнять и пожалеть его. А еще лучше налить в бокал чего-то очень крепкого.

Долбаный Ян.

Зачем я полюбила его? Выбрала из всех именно этого парня?

Сделав пару вдохов и выдохов (что вообще никак не помогло успокоиться), я нажала на кнопку с цифрой «четырнадцать» и повернулась спиной к зеркалу.

Справлюсь. Если не сегодня, так завтра. Говорят, время лечит. Вот и посмотрим, насколько этот доктор хорош.

В самый последний момент, когда двери лифта почти закрылись, в кабину влетел Ян. Он умудрился удержать эти два стальные пластины и просочился внутрь почти, как жидкость. Кот он и есть кот.

— Позволь я уточню, Пожарова.

— Как угодно.

— Ты послала меня на хрен и теперь ревешь?

— От счастья, Сотников. Сейчас как приду и шампанское открою.

Не знаю, как у меня получилось выжать из себя смешок и натянуть на лицо улыбку, но я сделала это.

Чёрт возьми, пусть он уберется!

— Я так и подумал.

— Позволь я уточню, Сотников.

— Как угодно.

Обменялись любезностями, можно и заканчивать с фарсом.

— Ты понимаешь, что твое сталкерство уже тянет на преследование?

— Всё ради высоких и грязных чувств.

— Я так и подумала.

— А если серьезно, ты забыла свою сумку у меня в тачке.

— Где же она?

— Я не рассчитывал, что догоню.

Ой ли…

Лифт издал характерный звуковой сигнал, остановился, двери разъехались, и мы с Яном вместе вышли в вестибюль с огромным окном, выходящим во двор с детской площадкой.

— Что смотришь? — словила его пристальный взгляд и заново вызвала лифт. — Неси сумку.

— В квартиру заходить не собираешься, я правильно понял?

— Чтобы ты узнал, где я точно живу? — усмехнулась. — Увольте.

— Трусиха, — коротко бросил он и шагнул обратно в кабину лифта.

Смогла свободно вздохнуть, когда Ян исчез с моих глаз.

Трусиха…

Конечно, трусиха! Ей и предпочту остаться.

Любить Яна — это значит быть связанной, закованной в кандалы порочной страсти. И всё, что я должна сделать для самой себя, так освободиться. Сбежать от него. Как бы сильно не было желание остаться рядом.

Сотников отсутствовал аж полчаса. Я уже собиралась звонить ему. Но для этого пришлось бы вернуть его из «черного списка». Когда я уже потеряла всякое терпение, Ян соизволил прийти.

Вот только из лифта он вышел с пафосным букетом красных роз, огромной коробкой пирожных и с моей спортивной сумкой наперевес.

Цветы, сладкое…

— Про шампанское забыл.

— Второй час ночи, керогаз не продают.

— Осчастливь кого-нибудь ещё, — я протянула руку к своей сумке.

— Она идёт в комплекте со мной и остальным.

Боже…

Ну он бы еще ленточку с бантиком на шее себе завязал.

— Пока, Ян.

— Брось, ты не стерва, Пожарова.

— Ошибаешься.

Оставив Яна одного, я быстрым шагом направилась к своей квартире. Я боялась, что он пойдет за мной, начнет ломиться в дверь… а, может быть, сильнее этого я боялась, что он не сделает этого.

Всё же… бабы такие дуры.

Услышав его шаги за своей спиной, я тихо ликовала. И еще больше согревающего яда я получила, когда захлопнула дверь прямо перед его лицом.

Привалившись к стене, отдышалась. А потом рискнула и посмотрела в глазок.

Ничего… и никого…

Быстро же ты сдался, Ян Сергеевич.

Не знаю, на что я рассчитывала и для чего мне было это нужно. Ведь я сама прогнала его. Я хотела этого!

Нет, не хотела.

Просто так будет лучше для нас обоих. А мне… мне надо перетерпеть.

Скорее всего, он оставил сумку у двери. На кой черт ему мои вещи, правильно? Вот и я так думаю…

Еще раз встав на цыпочки, я прижалась к глазку. Угол обзора мою несчастную сумку не показывал, потому я рискнула, повернула замок и слегка приоткрыла дверь.

Справа от меня прямо на каменном полу разместился Ян с открытой коробкой пирожных на коленях. Он с аппетитом уплетал ягодную корзиночку. Букетище и моя сумка находились чуть поодаль.

Интересно, он долго собирается здесь сидеть?

П-ф-ф! А мне какая разница?

— Сотников?

— Я.

— Ты что здесь расселся?

— Ты же к себе не пустишь.

Спокойно. Не давай ему себя провоцировать…

— В яблочко.

— Рор? — поднял на меня взгляд. Я не могла не смотреть на его губы, измазанные заварным кремом. Да он издевается….

— Что?

— Сделай кофе по старой дружбе.

— Ты офигел?

— Пить хочу.

Ян провел пальцами по моей щиколотке, приведя в движение все сонные мурашки, которые отдыхали после бурной пьянки. Бедные, по милости Яна они теперь видели вертолетики…

— Ты самый наглый парень во всех мирах, Сотников.

— А ты самая жестокая девушка во всех мирах, Пожарова. Я сижу перед твоей дверью, как бездомный котяра, а ты даже не улыбнулась.

— Может, я хочу, чтобы ты ушел?

— Может, — он усмехнулся. — Но мы оба знаем, чего ты хочешь на самом деле.

— Чего же?

— Чтобы я остался.

— Больше нет, Ян.

— Если ты не впустишь меня, я начну орать в голос песни Меладзе.

Никто прежде не шантажировал меня Валерием Меладзе. Особенно этот мартовский кот.

Против моей воли на губах заиграла улыбка. Потому я пропустила момент, когда губы Яна прикоснулись к моей коленке.

— Чашка кофе, Аврора. Одна чашка кофе.

Скажете, я дура?

Да!

Глава 47. Питерская школа драмы

Высохли чернила

Полынью на губах,

Я тебя любила

В стеклянных

облаках.

Впечатались краски ядом

Под кожу,

Ты вместе со мной вниз падал

И в голос кричал:

«Никогда тебя не брошу!»

Слова улетели на ветер,

Расстаяли по волшебству.

Он мимо прошёл, не заметил,

Взял штурмом мою высоту.

Дождем на Неву прольются

Слезы по тебе,

Мечты об асфальт разобьются…

Мы — другие, мы не те.

Кофе поменяю на чай,

Вкус любви пряный забуду.

А когда наступит наш

ласковый май:

Обещаю, больше плакать

не буду.

Всё пройдет, как простуда,

Исчезнет словно от костра

Едкий дым.

Подействует через время микстура,

И самый Лучший станет

Чужим.

/Аврора/

Нельзя просто удалить человека из своей жизни, как номер из телефонной книжки. Мало даже жесткий диск отформатировать, чтобы стереть Яна Сотникова отовсюду. Он оставил на моём сердце своё персональное граффити. Расписался огромными размашистыми неоновыми буквами. Въелся прямо под кожу. Никакой корректор не справится с проклятой краской. Возможно, она слегка выцветет со временем, но останется такой же ядовитой и токсичной.