Шайтан Иван. Книга 11 (СИ) - Тен Эдуард - Страница 41

— Так вы что, Пётр Алексеевич, арабский знаете? — удивился Александр.

— Нет, Александр Николаевич, отдельные слова и выражения, не более того.

— Ты же не будешь возражать, Пётр Алексеевич, что европейцы опережают нас в хозяйственных и технических вопросах? — неожиданно влез Павел в разговор.

— Не буду и даже признаю нашу отсталость во многих вопросах. И в этом наша вина. Глухая дремучесть и безграмотность крестьянства, вопиющая отсталость в сельском хозяйстве и, конечно, крепостное право. — Я говорил спокойно, но с нажимом. — Этим правом в нас тычут и смеются над нами.

Я незаметно следил за реакцией Александра. Он нахмурился, и недовольство явственно проступило на его лице. Повисла длительная пауза, прежде чем он тихо произнёс:

— Я пытался говорить с государем на эту тему. Но он ссылается на неподготовленность народа к столь радикальным реформам.

Я кивнул, давая понять, что слышу и принимаю этот ответ, но в глазах цесаревича читалось — тема эта для него больная и глубокая, и разговор на сегодня действительно лучше свернуть.

— Понимаю государя и во многом согласен с ним. Отмени сейчас крепостное право — и получишь вспышку недовольства. Крестьяне просто не поймут, что делать с этой свободой, а помещики, привыкшие жить за чужой счёт, озвереют. Государь разумно не торопится. — Я отхлебнул остывший чай. — Вы же сами помните, Александр Николаевич, как тяжело прошла даже частичная реформа. Сколько было препятствий, сколько криков от помещиков? А тут — отмена. Это взрыв, вне всяких сомнений. Потому и подходить к вопросу надо с холодной головой.

Я вздохнул и отставил чашку.

— Впрочем, довольно о серьёзном. Тем более в бане.

После лёгкого ужина мы разъехались по домам.

Следующим днём ко мне пожаловал Фёдор Иванович Тютчев. И не с пустыми руками — привёз только что отпечатанный тоненький сборник с «моими» песнями, чем изрядно меня удивил.

— Вот, Пётр Алексеевич, примите в дар от меня. — Торжественно, словно орден, вручил он мне брошюру.

— Покорно благодарю, Фёдор Иванович, но право, не стоило так затрудняться. Позвольте мне возместить типографские расходы.

— Что вы, что вы, ни в коем случае. — Тютчев мягко остановил мой порыв. — Я, собственно, с просьбой: имею честь пригласить вас на вечер к князю Вяземскому. Он ознакомился с вашими творениями и горит желанием принять вас у себя. Поверьте, получить одобрение Вяземского — это дорогого стоит.

Князь Пётр Андреевич Вяземский был, бесспорно, столпом русской поэзии, однако, к стыду своему, я был знаком с его творчеством лишь поверхностно. Да и вообще знал о нём немного.

— Стоит ли, Фёдор Иванович? — спросил я с сомнением. Признаться, перспектива литературного вечера меня не слишком прельщала.

— Непременно, Пётр Алексеевич, уверяю вас, будет любопытно.

— Ну что ж, уговорили. Едем.

В доме князя Вяземского меня ждал сюрприз. Сборище мужчин самого разного возраста, от юнцов до убелённых сединами аристократов, ничуть не напоминало собрание ревнителей изящной словесности. В гостиной, где ожидаешь увидеть томные обсуждения рифм, стоял совсем иной гул. Человек тридцать, штатские и военные, теснились вокруг двух огромных ломберных столов, и там, под стук мела и шелест карт, кипела азартная битва. Я вопросительно взглянул на Тютчева. В этот момент к нам подошёл сам хозяин.

— Так вот он, тот самый таинственный автор презанятных песенок? — Вяземский окинул меня цепким взглядом.

Я был в простой чёрной черкеске, без генеральских эполет. Лишь Георгиевский крест четвёртой степени да наградная шашка. Тон, которым князь отозвался о моих стихах, показался мне снисходительным, и это кольнуло.

— Вы не смущайтесь, любезнейший. — Вяземский, кажется, принял мою сдержанность за робость. — Все мы, служители муз, переживаем увлечения. Ваше народничество — из той же череды, одно из многих. Это пройдёт.

— Меня, князь, смущает не моё скромное сочинительство. — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Меня смущает подобное… проведение собрания почитателей литературы и поэзии. — Я выразительно кивнул в сторону карточных столов.

Вяземский усмехнулся, но без тени обиды. Он был слегка навеселе, а может, карты так возбудили его.

— Ах, батенька, все мы подвержены страстям. Они-то и дают нам пищу для вдохновения, будоражат сознание, погрязшее в серости и рутине бытия. — Он сделал широкий жест в сторону игроков. — А карты — это школа чувств. Они дарят переживания, ни с чем не сравнимые!

— Особенно когда проиграешься в пух и прах, — усмехнулся я. — Тут уж ощущения и впрямь непередаваемые.

Вяземский окинул меня новым, более внимательным взглядом, словно только теперь разглядев не провинциального дилетанта, а человека, способного на дерзость. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

Тютчев, заметив нарастающее напряжение, поспешил вмешаться.

— Пётр Андреевич, — негромко, но отчётливо произнёс он, — за скромным псевдонимом «Иванов» скрывается князь Иванов-Васильев.

— И мне бы не хотелось, чтобы моё имя связывали с сочинительством, — так же тихо добавил я, выдерживая взгляд Вяземского.

Князь на мгновение замер, внимательно оглядел меня с новым интересом, в котором сквозило уже не снисхождение, а любопытство.

— Что ж, ваше сиятельство, сегодня у меня вечер человеческих страстей во всей их полноте. — Он слегка кивнул в сторону карточных столов. — Ежели будет охота испытать судьбу — милости прошу. — И с этими словами Вяземский отошёл от нас, растворившись в пестрой толпе гостей.

Я вопросительно обернулся к Тютчеву.

— Пётр Алексеевич, ей-богу, не знал, — виновато развёл он руками. — Понятия не имел, что нынче здесь этакое…

На нас никто не обращал внимания. У ломберных столов стоял настоящий гул — возбуждённые выкрики, смех, звяканье золотых, шелест колод. И вдруг среди всего этого разномастного люда я увидел Артура Захарова. Он тоже заметил меня, но тотчас отвёл взгляд и сделал вид, что мы незнакомы. Артур стоял поодаль и о чём-то напряжённо беседовал с молодым человеком — субтильным, нескладным, лет восемнадцати на вид.

«Вот тебе и литературная братия, — подумал я, остановившись неподалёку от стола и наблюдая за игрой. — Хотя, говорят, многие из писателей и поэтов грешили картами, и по-крупному».

Я уже собрался покинуть это сомнительное сборище, благо долг вежливости перед Вяземским был исполнен, как вдруг услышал за спиной:

— Если не ошибаюсь, князь Иванов-Васильев?

Я обернулся. Передо мной стоял мужчина лет сорока в статском платье, с тонкими, несколько хищными чертами лица.

— Да, — ответил я сухо. — С кем имею честь?

— Граф Гурьев. Почитатель таланта Петра Андреевича. — Он слегка склонил голову. — Любовь к острым ощущениям привела вас сюда, ваше сиятельство?

— Нет, не любитель азартных игр, — ответил я, давая понять, что разговор меня не интересует. — Мне нужно было повидаться с князем, и ничего более.

— А что так? — Гурьев позволил себе лёгкую усмешку. — Быть может, вы стеснены в средствах? Так я мог бы одолжить вам…

Холодок прошёл у меня по спине. Создалось отчётливое впечатление, что меня откровенно провоцируют. Будто всё это — и приглашение Тютчева, и вечер у Вяземского, и этот внезапный граф — было подстроено. Но с какой целью? Оставалось загадкой.

— Послушайте, граф, — ответил я жёстко, глядя ему прямо в глаза. — Я не нуждаюсь в вашей помощи и уж тем более в одолжениях. Я уже сказал вам, что карты меня не занимают. Позвольте откланяться.

Я сделал движение, чтобы уйти, но голос графа остановил меня. Он произнёс свои слова нарочито громко, так, чтобы слышали не только стоящие рядом, но и те, кто был у карточных столов:

— Князь, Пётр Андреевич… Боже мой, до чего же обмельчало наше офицерство и аристократия! Сыграть бы партию-другую, да так, чтобы душа ухнула в пятки… Увы, не с кем. Нет больше настоящих игроков.