Шайтан Иван. Книга 11 (СИ) - Тен Эдуард - Страница 44

Настроение моё стремилось к зениту. Сорвать куш без малого в полмиллиона рублей — пусть даже ассигнациями — удаётся не всякий день, да и не всякий год.

Граф Гурьев вошёл первым — вид у него был такой, словно его провезли по мостовой, привязанным к задку пролётки. Князь Вяземский держался прямее, но синева под глазами выдавала бессонную ночь. Следом слуга внёс баулы.

— Прошу, князь, ваш выигрыш, — сухо произнёс Вяземский. — Четыреста пятьдесят тысяч. Можете пересчитать.

— К чему? — я усмехнулся. — Вам князь верю на слово.

— Тогда прошу расписку.

Я набросал несколько строк на листе, поставил подпись и передал ему. Вяземский спрятал бумагу во внутренний карман, даже не взглянув на неё.

— Пётр Андреевич, — остановил я его, — мне искренне жаль, что всё так вышло. Если хотите, я могу вернуть половину. В знак уважения. — Решил проверить Вяземского на гниль.

Князь дёрнулся так, словно я предложил ему принять подаяние.

— Увольте, сударь, от вашей жалости. Позвольте откланяться.

Гурьев, не проронивший за всё время ни слова, последовал за ним, как тень.

— Паша! Савву и Эркена ко мне!

Вошли мои «орлы», замерев на пороге при виде открытых баулов.

— Вот что, бойцы. Деньги пересчитать. Десять тысяч оставить мне, остальное убрать надёжно. Исполнять!

Пришлось рявкнуть — больно уж они засмотрелись на богатство.

Следом Паша доложил о новых гостях: граф Толстой, господин Захаров и с ними поручик.

Вошли они неловко, с той особой робостью, с какой входят в кабинет к большому начальнику, когда совесть нечиста. Поручик сразу привлёк моё внимание: вылитый Лев Николаевич, только в мундире и с армейской выправкой. Завидев мой генеральский мундир, он вытянулся в струнку и отчеканил:

— Ваше высокопревосходительство! Граф Николай Толстой, поручик двадцатой артиллерийской бригады, в отпуске!

— Вольно, поручик. Не на Кавказе ли служите? И зовите меня просто «сиятельство», этого достаточно.

— Так точно, ваше сиятельство, на Кавказе.

— Стало быть, брат Льва Николаевича?

— Старший брат, — Николай потупился, разглядывая узор на паркете.

Я перевёл взгляд на Захарова.

— Расписка при вас, господин Захаров?

Артур торопливо выложил на стол сложенный лист. Я пробежал его глазами.

— Десять тысяч. — Пачка банковских билетов перекочевала ко мне на стол, а затем к нему. — Вопрос решён?

Лицо Захарова озарилось счастьем:

— Так точно, ваше сиятельство! Премного благодарен!

— Более вас не задерживаю.

Проводив Захарова, я перевёл взгляд на братьев. Николай стоял навытяжку, стараясь держаться молодцом, а Лев… Лев готов был провалиться сквозь землю. Краска заливала его лицо, шею, даже уши горели багрянцем.

— Что ж, господа Толстые, теперь ваша очередь. — Я выдержал паузу. — Каковы ваши соображения по долгу, Лев Николаевич?

Николай шагнул вперёд, заслоняя брата:

— Ваше сиятельство, в конце следующего месяца мы ждём доход с имения. Пока могу предложить только две тысячи — свои, сбережения. Остальное…

Он запнулся. Лев молчал, не поднимая глаз. Мне стало почти жаль его — эта юношеская беспомощность перед последствиями собственной глупости была мне знакома.

— Нравоучений читать не стану, — сказал я устало. — Не хватает здравого смысла — ваша беда. Расписка полежит пока у меня. Отдадите, когда появится возможность. Сроков не ставлю.

Я перевёл взгляд на младшего.

— Но вы, граф, дайте мне слово, что задумаетесь о будущем. Не о карточных долгах — о жизни. Неужели нет в вас желания послужить России по-настоящему? — Я кивнул в сторону Николая. — Посмотрите на брата — Кавказ, служба, дело живое. Почему бы вам не последовать его примеру? Поверьте, это достойнее, чем прозябать в столицах и плодить долги.

Лев поднял на меня глаза. В них читалась такая буря чувств, что я невольно усомнился: дошли ли мои слова до его сердца или только добавили горечи?

— Но… ваше сиятельство, а как же вчерашнее? — Лев наконец поднял глаза, всё ещё пунцовый от стыда.

Я усмехнулся и откинулся в кресле.

— Послушайте, граф. Я в ваши годы таких дров наломать успел — родные не знали, куда прятаться от позора. — Я перехватил взгляд Николая, который с любопытством разглядывал мои ордена. — Слава богу, одумался вовремя. И, как изволите видеть, не пропал.

Николай перевёл дыхание:

— С вами не поспоришь, ваше сиятельство. А ведь вы немногим старше меня. — Он помолчал, собираясь с духом. — Примите нашу искреннюю благодарность. Мы непременно подумаем над вашими словами.

Он уже взялся за дверную ручку, но вдруг обернулся:

— Позвольте вопрос, ваше сиятельство… У нас на Кавказе ходит много разговоров про некоего Шайтан-Ивана. Уж не вас ли, простите за смелость, так прозвали горцы?

Я не сдержал улыбки — лицо Николая вытянулось в ожидании ответа.

— Не ошиблись, поручик. Это я.

— Вот оно как… — протянул он ошеломлённо. — Теперь я понимаю, откуда у вас такое везение вчера. Не иначе сам дьявол… — Он осёкся, поняв, что сболтнул лишнее.

Я лишь рассмеялся:

— Не берите в голову. А теперь прошу простить, дела не ждут.

Братья синхронно поклонились и вышли, оставив меня в тишине кабинета.

Я велел слуге позвать Катерину. Она вошла быстро, уже в шляпке и с ридикюлем — собранная, готовая к выезду.

— Что случилось, Пётр? — с лёгким беспокойством спросила она, остановившись посреди кабинета. — Я обещала быть у Марии Александровны к обеду.

— Дело как раз касается твоих благотворительных затей, — я поднялся ей навстречу. — Женское училище, медицинский… Хочу передать в твой фонд пятьдесят тысяч.

Катя замерла на мгновение, потом медленно опустилась в кресло, не сводя с меня глаз.

— Петя… — в голосе её смешались удивление и настороженность. — Откуда такая щедрость?

Я усмехнулся, обходя стол и присаживаясь на его край напротив неё:

— Просто захотелось помочь твоему доброму делу. Ты против?

Она покачала головой, но взгляд оставался пытливым:

— Нет, конечно. Это очень благородно с твоей стороны. — Катя помолчала, разглядывая меня так, словно пыталась прочесть мои мысли. — Но я всё же хочу понять: откуда у тебя такие деньги?

— Воля случая, хочу с толком распорядиться деньгами.

Катерина встала.

— Благодарю тебя Петя, но мне пора. — Катя поцеловала меня и быстро выскочила из кабинета.

Собрался и я. Триста тысяч положил на счёт в банк братьев Бломбергов. В банке не подали виду при виде такой массы наличных. Быстро всё пересчитали и выдали выписку о наличии на моём счету одного миллиона четыреста двадцати восьми тысяч рублей и тридцати двух копеек.

— Так я уже миллионщик! — рот растянулся в довольной улыбке. — Что за день такой чудный?

Но эйфория быстро сменилась холодной расчётливостью. Следовало упредить последствия. Бенкендорф должен узнать обо всём первым — из моих уст, а не из чьих-то ещё.

В приёмной шефа жандармов адъютант встретил меня понимающим взглядом — такие взгляды обычно означают, что о твоих похождениях уже судачат в коридорах.

— Здравия желаю, Александр Христофорович.

Бенкендорф поднял на меня глаза. В них читалось: «Знаю, голубчик, всё знаю, но послушаю, что скажешь».

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич. Решили опередить мой вызов? — Он указал на кресло. — Что ж, жду объяснений.

Я рассказывал подробно, смакуя детали, но без лишних эмоций. О провокации Вяземского, о ставках, о выигрыше. Лицо шефа менялось на глазах: сперва в нём сквозило любопытство, затем — сосредоточенность, под конец — задумчивая тяжесть.

— Александр Христофорович, — закончил я, — они не оставили мне выбора. Провокация грубая, но, согласитесь, действенная. Пришлось играть по их правилам.

Секунды тянулись резиной. Я слышал, как в приёмной покашливает адъютант, как потрескивают свечи в тяжёлых канделябрах, как стучит маятник напольных часов — размеренно, неумолимо.