Шайтан Иван. Книга 11 (СИ) - Тен Эдуард - Страница 56

— Меня мучают страшные видения, связанные с судьбой моего народа. Скажи, Иван: море крови, которое прольётся, скорбная дорога моих людей на чужбину… Неужели это всё правда?

Он не спрашивал — он искал подтверждения тому, что уже знал. В его голосе звучала не надежда на опровержение, а мужественная готовность принять правду, какой бы горькой она ни была.

Я растерялся. Неужели он действительно видит то, что отделено от нас десятилетиями? Великая Отечественная война, депортация, исход целого народа — всё это стояло передо мной, как если бы время вдруг утратило свою неумолимую последовательность. Мы привыкли считать пророчество вымыслом, но здесь, лицом к лицу с человеком, который носил в себе грядущие беды, как носит неизлечимую боль, само понятие времени казалось зыбким и обманчивым.

Я подумал: что важнее — оградить его от правды или ответить честно? Имеет ли право тот, кто знает будущее, изменить его или хотя бы разделить тяжесть этого знания с тем, кому оно предназначено? Старец смотрел на меня, и в его глазах я читал не любопытство, а ту особую, просветлённую печаль, которая бывает у людей, уже не принадлежащих ни одному времени.

— Я отвечу вам, уважаемый Расул. Судьба — это не прямая дорога, по которой человек обязан идти. Всевышний всегда оставляет за нами право выбора. Человек идет избранным путем, но, пользуясь этим правом, он несет ответственность за свои решения. Как и сейчас. Вы можете примкнуть к Хочару и сражаться до последнего воина, но тогда будьте готовы к тому, что солдаты придут в ваше селение, силой заставят вас подчиниться и накажут за те набеги, что устроил Хочар. Однако есть и другой путь: заключить мирный договор с военной администрацией и жить спокойно, как вы того пожелаете, признавая главенство российского императора. Никаких ущемлений вашей вере не будет.

Старец задумался.

— Я не верю военной администрации. Они могут нарушить договор, когда им вздумается. Я знаю, что ты можешь говорить с самим царём. Можешь ли ты помочь нам и заключить договор от имени царя? Тогда администрация не посмеет нарушить договорённости. Такой договор, как у Хайбулы.

— Уважаемый хаджи Расул, Хайбула — признанный аварский хан. Под его рукой восемь селений на границе с нашей линией, и он отвечает за исполнение ими условий договора. От чьего же имени выступаете вы, аул Хадой?

— Ты прав. У нас нет ханов, князей и дворян. Делами правят старейшины. Я созову совет старейшин пяти селений. Думаю, Заурбек сможет быть их голосом.

— Если вы заключите союз и дадите слово, что все вы будете соблюдать договор, тогда можно будет говорить дальше.

— Хорошо. Постараюсь сделать доброе дело. А теперь будь моим гостем.

Поздним вечером, в полной темноте, горец бесшумно вывел коня под уздцы и, едва оказавшись за пределами аула, вскочил в седло — после чего скрылся в чернильной тьме.

Утром мы выехали из аула. День обещал быть солнечным. Заурбек проводил нас вёрст пять, вежливо попрощался и повернул коня обратно.

Проехав приличное расстояние, мы остановились у ручья: решили немного передохнуть и напоить лошадей.

— Люди, камандэр! — встревоженно воскликнул Аслан.

Всадники, завидев нас, пришпорили коней.

«По наши души», — мелькнуло в голове. Внутренний голос тут же подтвердил догадку.

— По коням! Уходим обратно в аул!

Мы сорвались с места в галоп. Минут пять бешеной скачки — и стало заметно, что мы медленно, но уходим вперёд. Аслан, скакавший рядом, крикнул и указал рукой влево. Наперерез нам неслась группа не меньше двух десятков всадников.

«Не успеем», — ёкнуло в груди.

Оставался один шанс — прорываться с боем. В тот же миг раздался визг, улюлюканье, а следом — нестройный залп не меньше десятка ружей.

Всё изменилось в одно мгновение. Жеребец подо мной резко ушёл вниз. В последний момент, уже на автомате, я успел вынуть ноги из стремян и сгруппироваться, глядя на стремительно приближающуюся землю. Краткий полёт — удар. Перевернувшись и крутанувшись, я с силой приложился левым плечом — это хоть как-то остановило хаотичное падение. С первой попытки встать не удалось, но, прихрамывая, я всё же кинулся к павшему жеребцу.

Мгновенная оценка: у ружья сломан приклад. Напряжённо следя за приближающимися всадниками, я нащупал кобуру — пистолет, слава богу, был на месте. Шашка неудобно болталась на боку. Метрах в двадцати лежало тело проводника.

Подъехал Аслан. Его лошадь, хрипя и роняя пену с губ, не переставала мелко перебирать ногами.

— Аслан, уходи! Я приказываю! — крикнул я ему.

Куда там! Он спрыгнул с коня, вытащил ружьё и, хлопнув лошадь по крупу, отогнал её. Тщательно прицелившись, выстрелил в ближайшего всадника. Быстро перезарядил — и снова выстрелил, на этот раз попав в лошадь.

Группа примерно в восемь десятков быстро приближалась к нам. Аслан продолжал стрельбу и успел сбить троих всадников. По нам открыли ответный огонь, осторожно окружая нас.

Я не стрелял — слишком далеко.

— Патрон нэт!

— Возьми мои, — кинул я ему свой патронташ.

Аслан продолжил стрельбу, тщательно прицеливаясь. Наконец наши преследователи решились на атаку со всех сторон.

На вскидку, я сделал четыре выстрела. Три попадания и один промах. Перезарядить не успеваю. Достаю шашку, отбросив ножны, и кинжал. Шашка простая, но хорошей выделки.

Враги, заметив, что стрелять мы не можем, ринулись в атаку.

Ближний всадник подскакал и занёс шашку для удара. В самый последний момент я резко перескочил на другую сторону и, уходя дальше, полоснул седока по левому бедру, нанеся глубокую рану. Тот вскрикнул и, выронив шашку, склонился к ране. Перескочив обратно, я прикрылся от другого всадника и, высоко подпрыгнув, метнул в него кинжал.

Толкотня лошадей передо мной мешала другим атаковать меня. Пользуясь суетой, я полоснул по передним ногам лошади ближайшего всадника. Лошадь с жалобным ржанием упала на колени, всадник завалился вместе с ней. Я, не теряя времени, полоснул его по шее.

Нападавшие осознали неправильность своих действий, отхлынули и, соскочив с лошадей, кинулись в атаку пешими.

Мы стояли с Асланом спиной к спине, отбиваясь от обрушившихся на нас ударов. Кто-то выкрикивал в азарте. Перекошенные злобой и яростью лица.

Атакующие отскочили, оставив троих убитых, и в этот момент раздался пистолетный выстрел.

Сильный удар в грудь — и я понимаю, что тело не слушается меня. Дикая боль растекается по груди, не могу вдохнуть. Падаю на землю.

Аслан почувствовал спиной, что командира нет. Он обернулся и увидел его лежащим на земле.

Он взревел с такой яростью, что почти мгновенно очертил шашкой круг. Его движение было столь стремительным, что двое не успели отскочить, получив резаные раны рук. Все отошли на безопасное расстояние.

Всем известно: самый страшный зверь — это тот, который понимает, что умрёт. Ему некуда деваться. Враги, стоя на безопасном расстоянии, переводили дыхание.

Аслан склонился над командиром.

— Достойная смерть для воина.— Прошептал он и затих. Тоненькая струйка крови вытекла из уголка рта.

Аслан стоял, широко расставив ноги, над телом своего командира. В правой руке он сжимал шашку, лезвие которой ещё хранило тёплую кровь, в левой — кинжал, готовый к последнему броску. Пыль на его лице смешалась с потом и слезами, которые он не позволял себе вытереть.

«Достойная смерть для воина» — эти слова командира, сказанные всего несколько минут назад, до сих пор звучали в его голове, отдаваясь глухим эхом в опустевшем сердце. Шайтан Иван уходил, как и жил, — с оружием в руках, глядя смерти в лицо. Но почему так рано? Почему сейчас?

Аслан обвёл взглядом врагов, окруживших их плотным кольцом. Десятки глаз смотрели на него — кто с ненавистью, кто с уважением, кто с нетерпеливым ожиданием крови. Он не чувствовал ни страха, ни сожаления. Только холодную решимость человека, которому больше нечего терять. Вокруг них, на вытоптанной конями земле, пропитанной кровью, лежало девять тел. Девять воинов, которых они с командиром отправили в рай раньше, чем подлый выстрел из пистолета настиг Шайтан Ивана. Тот, кто сделал этот выстрел, даже не вышел вперёд — спрятался за спинами других, трусливо дожидаясь, пока пуля сделает его грязную работу. Аслан запомнил его лицо. Запомнил намертво, до последней чёрточки.