Сделка равных (СИ) - Арниева Юлия - Страница 22

— Отлично, — выдохнула я, и Коллинз позволил себе кривую, скупую усмешку, обнажившую пеньки тёмных зубов.

Я обернулась к толпе, ожидавшей в дверях цеха. Повязала вокруг талии передник, который прихватила у Мэри, холщовый, грубый, но чистый, и мысленно добавила в свой бесконечный список: сшить мужчинам рабочую одежду, чтобы переодевались в чистое при входе в цех. Немыслимое требование по здешним меркам, но я слишком хорошо знала, чем грозит грязь на производстве.

И ещё нужна комната отдыха, подумала я, оглядывая помещение. Какой-нибудь закуток, где можно поставить лавки и стол. И кухарку нанять, женщину, которая будет варить обед на всю артель. Вчерашний день, когда мы работали на голодный желудок до самой ночи — не считая черствых пирогов, за которыми парнишка сбегал в лавку уже ближе к вечеру, — повторять было нельзя. Голодные люди делают ошибки, а ошибки здесь означали испорченную партию.

— Все сюда! — скомандовала я. — Сегодня берёмся за овощи. Капусту, морковь, лук — всё это нужно перебрать, вымыть и нарезать. Ящики во дворе, тащите к столам!

Мужчины загудели и потянулись наружу. Ящики с овощами, оставленные вчера в тени навеса, сохранились прекрасно: прохладная ночь уберегла их от порчи. Капустные кочаны были тугими и свежими, морковь крепкой, с налипшими комьями влажной земли. Лук золотился, источая острый, щиплющий нос запах.

— Начинаем с мытья, — объявила я, встав у стола, где уже были приготовлены чаны с чистой водой. — Каждый овощ отмывать до скрипа.

Я взяла морковь, окунула её в первый чан и тщательно потерла, смывая налипшие комья земли. Затем сполоснула в соседней, и лишь когда поверхность стала чистой, я быстрыми, короткими движениями ножа сняла кожуру. Тонкая оранжевая стружка посыпалась на стол. Следом я окунула уже очищенный корнеплод в третью бадью с чистой водой, смывая мельчайшие остатки песка, и только после этого выложила его на сухую доску.

— Режем вот так, — я разделила морковь вдоль на четыре части, затем каждую нашинковала на ломтики толщиной в четверть дюйма. Не тоньше, иначе в печи рассыплется в труху. Не толще — не просохнет.

Я продемонстрировала то же самое с капустой, разрезав кочан на четвертинки и нашинковав каждую длинными, ровными полосками.

— Лук, — я вооружилась луковицей, срезала макушку и донце, стянула шелуху и рассекла головку на кольца. — Кольцами, в палец толщиной. Внутренние тонкие слои не выбрасывать, они высохнут быстрее.

Мужчины смотрели внимательно, и я заметила, что новички, пришедшие сегодня, держались чуть позади, опасливо косясь на вчерашних, будто ожидая подвоха. Но стоило мне раздать ножи, и работа закипела. Двор наполнился всплеском воды, стуком лезвий о дерево, хрустом капустных кочанов и всхлипываниями от лукового едкого духа, который вышиб слёзы даже у самых суровых.

Я переходила от стола к столу, поправляя нарезку, следя за толщиной ломтиков. Кто-то шинковал слишком крупно, кто-то кромсал неровно; я молча забирала нож, показывала правильное движение и возвращала. Мужчины слушались без пререканий, и в этом послушании уже не было вчерашнего вынужденного подчинения.

Я как раз объясняла новичку, как правильно удерживать капустный кочан, чтобы не порезать пальцы, когда рыжебородый просунул голову в дверь цеха.

— Мэм, тут вас спрашивают. Дама какая-то, у ворот.

Я отложила нож, вытерла руки о передник и вышла во двор.

У распахнутых ворот стояла мисс Эббот.

Она выглядела именно так, как я её помнила: высокая, прямая, словно проглотившая аршин, в тёмно-сером платье безупречного кроя, который, впрочем, не мог скрыть заштопанных манжет и слегка выцветшей ткани на плечах. Строгий чепец с узкими оборками обрамлял худое, умное лицо с тонкими, вечно поджатыми губами. В руке она сжимала моё письмо.

Контраст между нами в эту минуту был, вероятно, комичен. Я стояла перед ней в заляпанном рабочем переднике, с засученными рукавами и руками, пахнущими луком, а она взирала на меня с тем чопорным достоинством, которое было её броней против всего мира, включая нищету, одиночество и бесконечное унижение жизни в меблированных комнатах.

— Мисс Эббот, — я улыбнулась. — Благодарю, что приехали так скоро.

— Ваше письмо, леди Сандерс, было весьма… лаконичным, — произнесла она сдержанно. — Я решила, что разумнее выяснить подробности лично.

— И правильно сделали. Пойдёмте, здесь есть кабинет, где мы сможем поговорить.

Я повела её через двор, мимо ящиков с овощами и снующих рабочих, которые провожали нас любопытными взглядами. Мисс Эббот шла за мной молча, и только по тому, как медленно поворачивалась её голова, фиксируя каждую деталь, печи, чаны, лотки с высушенным мясом, — можно было понять, что она оценивает обстановку с холодной методичностью старого стряпчего, принимающего дела.

Кабинет бывшего хозяина встретил нас полумраком и застоявшимся запахом пыли. Я отворила ставни, впустив в комнату поток дневного света, и жестом предложила мисс Эббот единственный стул. Сама я присела на край стола, скрестив руки на груди.

— Буду говорить прямо, мисс Эббот.

Она слегка наклонила голову, давая понять, что слушает.

— Это предприятие работает по контракту с Интендантством Адмиралтейства, — начала я, глядя ей в глаза. — Мы производим сушёные продукты для флота: мясо, овощи, всё, что может храниться месяцами без порчи. Работа только началась, и, как видите, сейчас всё держится на мне одной. Но я не могу быть здесь каждый день с рассвета до полуночи. У меня есть обязательства, которые требуют моего присутствия.

Мисс Эббот слушала неподвижно, только пальцы её чуть крепче сжали письмо, выдавая напряжённое внимание.

— Мне нужен человек, который возьмёт на себя ежедневное управление, — продолжала я, не отводя от неё взгляда. — Учёт сырья: сколько соли ушло, сколько угля сожжено, сколько фунтов мяса поступило и сколько вышло готового продукта. Приёмка обозов от Интендантства, с проверкой каждой туши и каждого мешка, потому что поставщики, поверьте мне, будут пытаться подсунуть гниль. Контроль за рабочими: чтобы являлись трезвыми, работали в чистом и не растаскивали казённое добро по карманам. И наконец, всё должно быть зафиксировано на бумаге, каждый пенни, каждый фунт, каждый час.

Я замолчала, давая ей осмыслить объём.

Мисс Эббот не шелохнулась. Лишь зрачки её едва заметно расширились, как у человека, заглянувшего в колодец, на дне которого вместо воды обнаружилось золото.

— Жалованье, — произнесла она наконец, и голос её прозвучал ровно, хотя я уловила в нём еле ощутимую хрипотцу. — Вы упомянули в письме о достойном вознаграждении?

— Восемьдесят фунтов в год. Выплата ежемесячно, без задержек.

Она ничего не ответила, но я видела, как дрогнул уголок её рта. Восемьдесят фунтов в год. Гувернантка в приличном доме получала от двенадцати до двадцати пяти. Экономка в богатом поместье — от тридцати до сорока. Восемьдесят фунтов — это было жалованье управляющего средней руки, мужчины с опытом и связями. Для одинокой женщины, живущей впроголодь в меблированных комнатах на Расселл-стрит, это были деньги, способные перевернуть мир.

— Есть ещё кое-что, — добавила я, прежде чем она успела заговорить. — Я снимаю дом в Блумсбери. Завтра переезжаю в другое место, а аренда оплачена на год вперёд. Дом простой, но крепкий: две спальни наверху, гостиная, кухня. Вы можете в него заселиться. Платить ничего не нужно.

Мисс Эббот выпрямилась, и на мгновение мне показалось, что она сейчас встанет и уйдёт, приняв моё предложение за насмешку или подачку. Гордость в ней была из тех, что крошит зубы, но не сгибает спины. Однако она осталась сидеть, лишь крепче переплела пальцы на коленях.

— Это чрезвычайно щедро, леди Сандерс, — проговорила она осторожно. — Но я привыкла знать истинную цену вещам. Чем вызвана такая… широта?

— Тем, что работа отнимет у вас всё время, — ответила я прямо. — Буквально всё. Вам будет не до стряпни и не до уборки. Поэтому вам придётся нанять помощницу по дому, какую-нибудь расторопную девушку, которая возьмёт на себя быт, пока вы будете здесь, в Саутуорке. Жалованье ей назначите сами из своих средств, это вас уже не разорит.