Сделка равных (СИ) - Арниева Юлия - Страница 78

Разговор шёл о Египте.

— Мену сдался в июне, — говорил генерал Стюарт, отставив бокал. — Французский гарнизон в Александрии долго не продержится. Но вопрос не в том, когда они уйдут, а в том, что мы получим, когда они уйдут.

— Египет нам не нужен, — возразил Хэмфри. — Египет — это горячий песок, дорогостоящие гарнизоны и болезни, которые укладывают в постель половину батальона прежде, чем он успеет построиться.

— Египет нам нужен постольку, поскольку он не нужен Бонапарту, — произнёс Фаррелл, негромко и без интонации, и все немного помолчали, обдумывая это.

— Бонапарт сейчас занят Италией, — сказал генерал.

— Бонапарт всегда занят чем-нибудь, — отозвался Фаррелл. — Это его главная черта и главная опасность. Человек, который никогда не отдыхает, не даёт отдыхать и остальным.

Графиня Уэстморленд слушала, не вмешиваясь, и по тому, как она держала лорнет, не поднимая его, но и не опуская, я догадалась, что этот разговор она организовала намеренно: не для того чтобы участвовать, а для того чтобы я слушала.

— Леди Сандерс, — обратился ко мне Хэмфри, — вы занимаетесь поставками для флота. Как вы полагаете, надолго ли затянется блокада?

— Я занимаюсь сушёным мясом, полковник, а не стратегией, — ответила я. — Но если флот будет есть то, что поставляю я, он продержится значительно дольше.

Стюарт усмехнулся. Фаррелл посмотрел на меня с вниманием, которое я уже начинала распознавать как знак подлинного интереса в отличие от светской любезности.

— Вы правы, леди Сандерс, — произнёс он. — Армии проигрывают не сражения, а снабжение. Бонапарт это понимает лучше многих наших генералов. В своих египетских кампаниях он уделял провиантской части столько внимания, сколько иной командующий уделяет артиллерии.

— И всё же проиграл, — вставил Хэмфри.

— Проиграл флоту, — поправил Фаррелл, — а не армии. Нельзя выиграть кампанию на море с французским желудком, если против тебя стоит английский флот. — Он снова чуть повернулся ко мне. — Именно поэтому то, чем занимается леди Сандерс, важнее, чем кажется большинству из сидящих нынче за карточными столами.

Я поблагодарила его кивком, и мы простились с группой у камина, двинувшись дальше.

— Фаррелл, — произнесла графиня тихо, когда мы отошли достаточно далеко, — служит в Министерстве иностранных дел. Запомните его лицо.

— Уже запомнила.

— Хорошо. — Она чуть замедлила шаг. — А теперь поворачивайте голову медленно и посмотрите на группу у окна справа. Та молодая женщина в тёмно-зелёном, рядом с высоким господином в орденской ленте.

Я повернула голову медленно, как было велено. Молодая женщина в тёмно-зелёном платье стояла вполоборота, разговаривая с пожилым джентльменом в белом парике, и даже так, вполоборота, чувствовалась в ней особенная порода, которая бывает у людей, выросших при больших дворах: спина прямая не потому что так учили, а потому что иначе просто не умеют.

— Екатерина Семёновна Воронцова, — произнесла графиня. — Дочь посла. Умна, прекрасно воспитана и, что важнее, умеет молчать в нужный момент. Не часто встретишь.

— Вы хотите меня с ней познакомить?

— Я хочу, чтобы вы познакомились сами, — поправила графиня с той тонкой разницей в интонации, которая меняла смысл фразы целиком. — Просто окажитесь рядом.

Случай представился сам собой через несколько минут, когда пожилой господин в орденской ленте отвлёкся на кого-то за плечом Екатерины Воронцовой и она осталась на мгновение одна, разглядывая зал с сосредоточенным любопытством.

— Леди Сандерс, — представилась я, подойдя достаточно близко, чтобы говорить вполголоса.

Она обернулась. Лицо у неё было умное с чуть резковатыми чертами, которые в молодости кажутся строгими, а с годами становятся красивыми. Глаза, тёмные, с быстрым взглядом, скользнули по мне так же, как я сама привыкла смотреть на людей: не задерживаясь и не отводя.

— Воронцова, — ответила она по-английски с едва слышным акцентом, в котором угадывался петербургский французский, переложенный на русскую мелодику. — Я о вас слышала, леди Сандерс.

— Лестно, если то, что вы слышали, было хотя бы наполовину правдой.

Она чуть улыбнулась.

— Отец упоминал ваш контракт с Адмиралтейством. Он относится к этому с уважением. Семён Романович вообще относится с уважением к людям, которые делают дело, а не только говорят о нём. — Она помолчала секунду. — Вы давно в Лондоне?

— Несколько месяцев.

— И уже кормите флот, судитесь с мужем и появляетесь на приёмах у леди Каупер, — произнесла она без насмешки, просто констатируя. — Несколько насыщенных месяцев.

— Лондон к этому располагает, — ответила я. — Здесь скучать не дают.

— В Петербурге тоже, — она снова улыбнулась, и на этот раз улыбка была шире. — Просто там не дают скучать иначе…

— Вы давно здесь?

— Почти всю жизнь, — она чуть повела плечом. — Отец любит Англию. Говорит, что нигде больше не видел, чтобы люди так серьёзно относились к парламенту и так несерьёзно к остальному.

— Это точное наблюдение, — согласилась я.

— Он вообще наблюдательный человек. Он говорит, что Англия сейчас выигрывает войну не на суше и не на море, а в том, что успела сделать с промышленностью за последние двадцать лет. Пока Бонапарт завоёвывал Европу, здесь строили машины и прокладывали каналы.

— Редкая проницательность.

— Да, — сказала она просто.

Она поглядела в окно, где в тёмном стекле двоились отражения свечей, и чуть помедлив, будто взвешивая что-то, проговорила:

— Я слышала, что ваш цех сушит мясо по методу, которого здесь прежде не применяли. Отец интересовался.

— Если ваш отец пожелает, я готова прислать образцы.

— Я передам… леди Сандерс, а вы бывали в России?

— Нет, — ответила я, и это была почти правда.

— Жаль, мне кажется, вам там понравилось бы.

Я поблагодарила её, мы раскланялись, и я отошла, думая о том, что Воронцова была из тех редких людей, которые говорят комплименты так, что они не кажутся комплиментами.

Графиня Уэстморленд поджидала меня у колонны.

— Ну? — только и произнесла она.

— Умная женщина.

— Умнее многих здесь присутствующих, — сухо согласилась графиня. — И это при том, что большинство об этом не догадывается, что, безусловно, является её главным преимуществом. Идёмте, вам ещё надо поговорить с леди Каупер.

Леди Каупер нашлась там, где и должна была находиться хозяйка вечера, то есть везде разом и нигде надолго: то у столов с напитками, то у окна, то в центре какой-нибудь оживлённой группы, где она появлялась, произносила несколько точных слов и исчезала, оставляя после себя впечатление, что именно её слова и были самыми важными. Когда она наконец остановилась рядом с нами, я заметила тень усталости на ее лице — верный признак того, что улыбаться уже приходилось усилием воли.

— Леди Сандерс, — произнесла она, — как вам наш вечер?

— Содержательнее, чем я ожидала, — ответила я. — В самом лучшем смысле.

— Я рада. — Она понизила голос. — Кстати, вы слышали о новой постановке в Друри-Лейн? Кембл поставил «Гамлета», и первый спектакль был три дня назад. Говорят, в партере давка была такая, что двух дам унесли в обмороке ещё до второго акта, и это прежде, чем призрак появился.

— Я не успела, — призналась я.

— Непременно сходите. Кембл играет принца сам, и это не тот Гамлет, которого привыкли видеть: медлительный, рассуждающий. Этот Гамлет злится. — Она чуть наклонила голову. — Что мне кажется значительно честнее.

— Злится и медлит всё равно, — заметила я.

— Ну, это уже вопрос характера, — ответила леди Каупер с лёгкой иронией, которая у неё была природной. — Кстати, в Ковент-Гарден на следующей неделе даёт концерт итальянец, Джованни Батиста Крамер, пианист, если вы любите фортепиано. Я была на его выступлении в марте, и это было… — она помолчала, подбирая слово, — это было так, словно инструмент говорит, а не играет.

— Я схожу, — сказала я, и обещание это было искренним, потому что фортепиано было единственным, по чему я скучала из той жизни, которая осталась где-то за пределами этого века.