Усадьба леди Анны - Соколова Надежда - Страница 8

Свеча на туалетном столике догорала, оплывая воском на старое блюдце, заменявшее подсвечник. Фитиль почернел, пламя съёжилось до крошечного, едва заметного язычка, который метался из стороны в сторону, словно в предсмертной агонии. Я задула её – коротко дунула, и тьма навалилась сразу, густая и плотная, как одеяло, брошенное на голову. Незачем жечь зря, если Жанна говорит, что кладовые пусты, значит, и свечи, наверное, в дефиците. В темноте запах воска стал острее – горьковатый, с привкусом копоти, – он смешивался с запахом старого дерева и сухих трав, и я вдруг подумала, что, возможно, этой свечи хватило бы Астер на целую неделю вечерних дел.

В темноте комната стала больше. Границы исчезли, стены отступили куда-то в бесконечность, и я чувствовала себя крошечной точкой в этом внезапно разросшемся пространстве. Окно серело слабым светом – луна, видимо, всё же пробилась сквозь тучи, прорвалась сквозь плотную пелену, чтобы бросить на пол бледный, призрачный прямоугольник. Ветви снова зашевелились, заскребли по стеклу, словно просились внутрь – их тени метались по стенам, длинные и тонкие, похожие на скрюченные пальцы, ощупывающие каждый угол.

Я забралась в кровать. Солома подо мной зашуршала, сухо и успокаивающе, как шорох листвы под ногами, и я несколько раз перевернулась, чтобы улечься поудобнее, пока она не приняла форму моего тела. Одеяло оказалось тяжёлым и тёплым, оно накрыло меня с головой, создав маленький уютный кокон, в котором можно было спрятаться от всего – от этого дома, от своего забытого прошлого, от смутной, неоформившейся тревоги, что гнездилась где-то под рёбрами. Пахло травами – может, Жанна сушила их здесь когда-то, развешивая пучки под потолком, может, просто старый дом хранил запахи лучше, чем память. Я втянула носом этот запах, пытаясь разобрать: мята? полынь? что-то ещё, горьковатое и сладкое одновременно, отчего веки тяжелели сами собой.

Я лежала на спине, глядя в потолок, которого не было видно в темноте, и слушала, как скрипит дом. Это не был хаотичный шум – в нём чувствовался ритм, какое-то древнее, неторопливое дыхание. Где-то вздохнула половица – долгий, протяжный стон, будто кто-то прошёл по коридору тяжёлой поступью. Где-то прошуршала мышь – или просто ветер задел сухую ветку, прижатую к стене. Где-то в стенах раздался тонкий, едва уловимый скрип, похожий на звук натягиваемой струны. Тиканья часов не было – в этом мире, кажется, время измеряли иначе: не звоном металла, а шорохом, вздохами, медленным движением теней по полу.

Пыталась вспомнить хоть что-то. Свою мать – я даже не знала, жива ли она, как её звали, было ли у неё такое же лицо, как у меня, или я пошла в отца. Отца – барона Эдгара лорт Дартанского, чьё имя значилось в бумаге, чьё завещание сделало меня хозяйкой этого запустения. Дом, где выросла – может быть, это самый дом, может быть, я бегала по этим коридорам ребёнком, и мои ладони помнили гладкость этих перил, а разум – нет. Лица подруг по пансиону, которых, судя по характеристике, у меня и не было. Ничего. Пустота. Только странное, щемящее чувство, что всё это – неправильно. Что я не должна быть здесь. Или, наоборот, должна, но не так. Что между мной и этим местом есть какая-то связь, но она не там, где я её ищу, а глубже, темнее, спрятана в тех углах, куда я боялась заглядывать.

Глаза слипались. Усталость дня навалилась всей тяжестью, придавила к соломенной перине, смежила веки. Тело тяжелело, погружалось в вязкую, тёплую темноту, и мысли начинали путаться, терять очертания, расползаться, как чернила на мокрой бумаге. Я уже не понимала, где заканчиваюсь я и начинается дом – его запахи, его звуки, его древнее, терпеливое дыхание.

Последнее, что я услышала перед тем, как провалиться в сон – шёпот. Или ветер завыл в щели, вырвавшись на волю из тесной каменной клетки? Или просто скрип старого дома сложился в звуки, похожие на человеческую речь, как иногда складки старой шторы кажутся лицом?

– Анна… – позвал кто-то.

Или просто почудилось? Голос был тихим, почти ласковым, и в нём не было угрозы – только какая-то древняя, усталая тоска, будто меня ждали здесь очень долго. Или, может быть, это я сама позвала себя из глубины того сна, в который проваливалась, – последняя ниточка, связывающая меня с тем, кем я была.

Я уже не знала. Темнота сомкнулась надо мной, мягкая и плотная, как вода, унося в глубокий, без сновидений, обморок уставшего тела. В последний миг, перед тем как сознание окончательно погасло, я почувствовала, как одеяло чуть сползло с плеча, и холодный воздух комнаты коснулся шеи. Но мысль растаяла, не успев родиться.

Глава 5

Я проснулась оттого, что кто-то настойчиво скрёбся в окно. Звук был сухим, ритмичным – царап-царап-царап, – и он вползал в сон, путая его с явью, пока я не открыла глаза. Открыла глаза и поняла – это ветка. Та самая, голая, корявая, с обломанным сучком на конце, царапала стекло, словно просилась внутрь. За окном было серо, но уже светло – утро, и в этом свете всё выглядело иначе: не таким зловещим, просто старым, уставшим, забытым.

Я села на кровати. Солома подо мной зашуршала, сухо и громко в утренней тишине, одеяло сползло на пол, и холод сразу же добрался до ног, обхватив щиколотки липкими ладонями. В комнате стоял холод – дыхание вырывалось лёгким паром, который тут же таял в сером воздухе. Я поднялась с постели, стараясь не ежиться от холода, прошлепала босыми ногами по тонкому ковру на полу, чувствуя, как каждый ворсинка впивается в подошвы, отодвинула засов. Металл обжёг пальцы ледяной сухостью, и я поморщилась, когда он с визгом вышел из паза. Потом вернулась к кровати, взяла с тумбочки колокольчик для вызова прислуги – холодный, с деревянной ручкой, источенной временем, – позвонила. Звук получился негромким, дребезжащим, но его, видимо, услышали. И совсем скоро на столике появились кувшин с водой и сложенное полотенце, грубое, но чистое. Астер была расторопной служанкой. Я отпустила её и занялась своим утренним моционом.

Я умылась ледяной водой, зашипев от холода, когда ладони коснулись щёк. Вода пахла железом и колодцем, она стекала по подбородку, капала на рубашку, оставляя тёмные пятна, и от этого прикосновения кожа горела, словно её обожгли. Зубы свело, но голова прояснилась – туман последних дней рассеялся, уступив место острой, почти болезненной ясности. Оделась в то же мышиное платье – парадное было слишком хорошо для утреннего осмотра развалин, оно так и осталось лежать на дне саквояжа, синее, бархатное, чужое. Волосы расплела и заплела снова, сама, кривовато, но коса держалась, хоть и норовила рассыпаться на висках тонкими непослушными прядями. В зеркало старалась не смотреть – не хотелось видеть эту чужую девицу с самого утра, с её бледным лицом и тёмными кругами под глазами, которые за ночь не исчезли, а стали только глубже.

За дверью было тихо. Я отодвинула засов, помедлила мгновение, прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре, и вышла. Воздух за дверью оказался холоднее, чем в комнате, и пахло здесь иначе – сыростью, старым деревом, чем-то давно закрытым и забытым.

Я решила осмотреть усадьбу. Надо же знать, что мне досталось в наследство.

Коридор второго этажа тянулся длинной чередой дверей – я насчитала семь, прежде чем сбилась. Некоторые были приоткрыты, некоторые закрыты плотно, и ручки на них блестели в полумраке, как тусклые глаза. Я заглядывала в каждую – осторожно, приоткрывая и сразу отдёргивая руку, словно боялась, что оттуда кто-то выскочит. Комнаты были пусты. В одних стояла старая мебель, накрытая чехлами, и чехлы эти, серые от пыли, свисали до пола, скрывая очертания стульев и столов, превращая их в странные, бесформенные существа. В других – только голые стены и груды мусора по углам: битая штукатурка, рваные обои, осколки чего-то, что когда-то было зеркалом или посудой. Пахло сыростью, мышами и ещё чем-то кислым, неуловимым, отчего хотелось чихать.

В одной комнате я нашла детскую кроватку – резную, с балдахином, из которого свисали обрывки кружев, когда-то белых, а теперь жёлтых, как старая бумага. Кроватка была пуста, и эта пустота казалась мне тяжелее, чем если бы в ней лежал скелет. В другой – большой портрет на стене, такой тёмный от времени, что невозможно было разобрать, кто на нём изображён. Только тёмное пятно там, где должно быть лицо, и блёклый отсвет глаз, которые, казалось, следили за мной, когда я проходила мимо.