Хроники пепельной весны. Магма ведьм - Старобинец Анна - Страница 12

– Не знаю никакого младенца, – по-прежнему глядя в ковш, ответила Анна.

– Садовник Йон заметил тебя с младенцем на руках две недели назад, как раз перед самым твоим арестом. Он рассказал, что ты заходила с новорожденным в церковь. С тех пор младенца никто не видел в Чистых Холмах: по-видимому, ты его извела.

– Три года назад я родила сросшихся мальчиков. Потом их похоронила, а меня раздоили. Детей у меня больше не было, пастырь, – едва слышно сказала Анна.

Кай кивнул, как будто и ждал такого ответа, отвернулся к стене и, разглядывая орудия пыток, сухо сказал:

– Ляг на пол и раздвинь ноги.

Анна легла на холодные камни и, стуча зубами, заголосила:

– Я призна́юсь! Только не надо меня пытать! Я скажу, я призна́юсь! Не надо раскаленные клещи! Не надо утробный кол! Да, я родила младенца! Зимой! А потом его извела! Что сказать? Что еще сказать?!

– Ничего мне больше не говори, – продолжая стоять к ней спиной, отозвался Кай. – А вот ты, повитуха, осмотри ее и скажи, были ли у этой женщины роды в последний год. Ты ведь можешь это определить?

– Могу, пастырь.

Эльза поставила ковш на каменный пол, осенила себя яблочным кругом, опустилась на колени перед ведьмой и ее осмотрела.

– Эта женщина не рожала в последний год.

Кай повернулся к ним. Он молчал. Просто смотрел повитухе в глаза и молчал. Она тоже смотрела на него снизу вверх, стоя на коленях, не смея ни моргнуть, ни отвести взгляда. Глаза ее слезились. Не от страха и не от тоски, а просто от старости. Она вдруг вспомнила, что в той сказке, которую она слышала в детстве, Кай сначала был человеком, а потом превратился в чудовище с ледяным сердцем. Не отпустит. Конечно, он ее не отпустит. Из этого подвала она теперь если куда и выйдет, то только на казнь – вместе с ведьмой. Но если ее не будут пытать, то это даже и хорошо. Ей давно уже пора встретиться с Господом.

– Встань с колен, повитуха, – сказал наконец игумен.

Эльза тяжело поднялась. Кости ныли.

– И ты, Анна, встань и оденься.

Анна подчинилась. Надев тюремную робу, она протянула игумену руки, чтобы тот их снова связал. Кай наклонился, но веревку с пола не поднял. Вместо этого взял ковш с молоком.

– Не вижу смысла держать тебя в камере связанной. Если ты ведьма, то порвешь любые оковы. Если не ведьма – не причинишь никому вреда.

– А мне тоже не свяжут руки, прежде чем отвести в камеру? – с надеждой спросила Эльза. Руки и ноги в последнее время у нее отекали. Веревки затруднят отток жидкости еще больше.

– Зачем тебе в камеру? – удивился игумен. – Ты вернешься к себе домой. Только прежде скажи мне: когда шестнадцать лет назад родилась эта женщина, Анна, обвиняемая ныне в колдовстве и бездушии, не ты ли принимала роды у ее матери, Ольги?

– Я, пастырь.

– Была ли Анна единоклеточной – или родилась вместе с нею сестра-близнец?

– Я приняла у Ольги двойню, пастырь. Вместе с Анной вышла из чрева ее сестра, и Священное яблоко указало на нее как на бездушную копию.

– Что случилось дальше с бездушной младеницей? Не могло ли так выйти, что она осталась в живых и теперь является в Чистые Холмы и творит злодеяния безнаказанно, пользуясь сходством с Анной?

– Что ты, пастырь! Она была уничтожена и похоронена по всем правилам на Кладбище бездушных.

– А есть ли тому свидетели?

Повитуха обтерла тыльной стороной ладони слезящиеся глаза. Когда живешь на свете так долго, становишься свидетелем многому. И носишь бремя воспоминаний. Даже теперь, когда миновало шестнадцать лет, она помнила – хотя предпочла бы забыть, – как бездушную младеницу, сестру Анны, лишили жизни. И как мать их, Ольга, потерявшая от горя рассудок, впервые спела над свежей могилой свою жуткую колыбельную.

– Я – свидетель тому, – произнесла повитуха.

– А кроме тебя?

– Еще Ольга, мать Анны и бездушной младеницы. Но она ничего не скажет.

– Почему?

– С того дня она только поет.

10

Епископ Сванур наконец согласился принять микстуру и задремал, уткнувшись заострившимся лицом в цветущую яблоню, вышитую на наволочке. Подушка была сплошь покрыта пятнами и разводами, и светлые когда-то цветки из мурского шелка казались гнилыми и бурыми, как будто порча добралась и до вышивки.

Доктор Магнус притворил дверь в спальню старшего брата и пошагал через анфилады комнат и коридоров. Дом Сванура был самым роскошным в Чистых Холмах. Как говорится, полная чаша. Досталась епископу эта «чаша», а также земли, деньги и муры двадцать зим тому назад в качестве приданого – вместе с женой из богатого, но бесплодного рода Ледяных Лордов.

Магнус остановился перед зеркалом в золоченой дубовой раме и пригладил редкие волосы. Ему нравилось смотреться в зеркала в доме брата. Из-за эпидемии, насланной ведьмой, доктор исхудал, побледнел и от этого казался еще неприметней и ниже ростом – в любых зеркалах, но не в этих. Эти ему неизменно льстили. Омолаживали, делали цвет лица здоровей, а фигуру как будто стройней и выше. Какая-то магия была добавлена в амальгаму…

Если золото и даже дерево могли позволить себе в интерьере и другие знатные граждане, то такие вот зеркала в человеческий рост – и не из обсидиана, а из настоящего, прозрачнейшего стекла, покрытого пленкой из заговоренной ртути и драгоценных металлов, – такие зеркала имелись только в поместье епископа. Каждое из них стоило целое состояние. Особенно теперь, когда секрет их изготовления умер вместе с алхимиком, их создавшим.

Алхимик порчу не наводил, однако высказывал еретические бесовские мысли, нашептанные Злым Братом, – за что и был казнен посредством отсечения головы. В отличие от ведьминых небесновидных нарядов, прекрасные зеркала, изготовленные алхимиком, вреда никакого не причиняли. Поэтому от алхимика избавились, а от драгоценных его зеркал – нет; Свануру, как всегда, повезло. Ему с самого детства везло куда больше, чем Магнусу.

Сванур в юности был высок и хорош собой, с одухотворенным лицом, с просветленным взглядом. И именно его, равнодушного и глядящего мимо, а вовсе не посвящавшего ей стихи коротышку Магнуса выбрала в мужья Юлфа, когда они оба попросили ее руки. Жена отдает супругу всю себя, все свое. И Свануру, а не Магнусу достались ее деньги, ее земля, ее дом, постельное белье с ее вышивкой и бремя ее надежд – как оказалось, несбыточных. У Сванура всегда были деньги, женщины, власть. У Магнуса – изъеденные язвами тела пациентов; одна из исцеленных им женщин – на голову выше его, вся покрытая оспинами, из знатного рода, но без гроша за душой – из благодарности вышла за него замуж, а позже умерла в родах, оставив его одного с ребенком. Никто за пределами Чистых Холмов не знал никакого доктора Магнуса – а имя написавшего «Магму ведьм» епископа Сванура гремело над Блаженными Островами.

И все же везение Сванура оказалось не вечным. Теперь он угасал – мучительно, в одиночестве, и ему не помогали ни Бог, ни жена, ни золото. А Магнус, хоть здоровье его и было подорвано порчей, умирать пока что не собирался. У него имелись совершенно другие планы.

Юлфа из рода Ледяных Лордов ждала доктора в обеденной зале. Когда Магнус вошел, служанка Лея как раз подавала на стол грибной пирог из лишайниковой муки.

– Убирайся, нарочно воняешь тут! – шикнула на нее Юлфа.

Лея быстро разрезала пирог и исчезла на кухне. Вместе с ней исчез женский запах соблазна.

Юлфа больше не пахла женщиной. Только ароматической пудрой и подступающей старостью.

– Как там Сванур? – спросила она.

– Он жаловался, что ты к нему совсем не заходишь.

– Когда я хотела входить к нему, Сванур меня не звал. А теперь, когда он немощен, я ему наконец понадобилась?

– Будь, пожалуйста, милосердна. Знаешь, мне и как врачу, и как брату невыносимо смотреть на его страдания. Иногда я думаю: быстрей бы уже отмучился.

– Иногда я думаю: он получает, что заслужил, – ровным голосом произнесла Юлфа.

– Это грех, так думать – и как ты, и как я! Медицина бессильна, но мы должны молиться и верить в лучшее. Все в руках божьих.