Здракомон - Небоходов Алексей - Страница 16

Из угла гостиной, сквозь приоткрытую дверь, за ним наблюдало чучело здракомона – иссушенное временем существо с серо-зелёной потрескавшейся кожей, игольчатыми зубами и выпуклыми стеклянными глазами – одним молочно-белым, другим неестественно жёлтым. В лунном свете, проникавшем сквозь шторы, казалось, что на морде существа появилась похожая улыбка – точно оно одобряло происходящее.

А жёлтый глаз его в эту ночь отблёскивал ярче обычного – слишком ярко для стеклянной бусины.

Глава 5

Июньский вечер опускался на Здракомоново, в спальню Косиловых он входил через приоткрытое окно, принося с собой запах сирени и отдалённое гудение трактора на колхозном поле.

Даша внесла в комнату таз с тёплой водой для вечерних процедур. За пять месяцев ухода за парализованным мужем её руки огрубели, плечи чуть опустились от постоянной усталости, но движения приобрели уверенность опытной сиделки. Она знала каждый сантиметр его тела – не как жена, а как человек, изучивший все опасные места, где могут образоваться пролежни.

В комнате стоял знакомый дух – смесь дезинфекции, лекарств и чего-то ещё, неуловимого, что можно было бы назвать дыханием болезни. К нему примешивался сладковатый аромат сирени, буйно цветущей под окном. Даша нарезала несколько веток утром и поставила в банку с водой на подоконнике – попытка внести в замкнутое пространство хоть какое-то напоминание о жизни снаружи.

Геннадий лежал на кровати, как обычно – с прямой спиной и руками поверх одеяла. Тело его заметно изменилось за время болезни: мускулы, когда-то крепкие от физического труда, обмякли. Но глаза остались прежними – живыми, внимательными, оценивающими. Иногда Даша ловила себя на мысли, что именно его взгляд пугает её больше всего, потому что вся прежняя сила – жестов, слов, поступков – теперь сосредоточилась в этих зрачках и стала только острее.

– Ты сегодня поздно, – произнёс он, когда она поставила таз на стул рядом с кроватью. Речь его заметно улучшилась – слова больше не разделялись паузами, хотя правый уголок рта по-прежнему оставался опущенным, придавая лицу заметную асимметрию.

– Тётя Клава забежала, принесла молока и свежего хлеба, – ответила Даша, доставая из кармана фартука губку и мыло. – Я тебе завтра оладий напеку.

Геннадий не ответил, только проследил за движением её рук, разворачивающих полотенце.

За эти месяцы многое изменилось между ними. Случайные капризы превратились в систему тонкого контроля. Геннадий никогда не кричал, не требовал невозможного – просто выражал желания, которые становились всё конкретнее, всё труднее для исполнения. Вода – ровно определённой температуры. Еда – строгой консистенции. Постель перестилалась по три-четыре раза, пока складки не ложились так, как ему хотелось. А если Даша проявляла нетерпение или усталость, он смотрел на неё долго и говорил одно и то же:

– Тебе тяжело? Можно в Петровское, в интернат. Там о таких, как я, заботятся специально обученные люди.

И Дашу сразу накрывали стыд и вина. Разве могла она даже думать о том, чтобы отправить мужа в казённое заведение, где за ним будут ходить чужие? Нет, это её долг, её обязанность.

– Я сейчас тебя помою, – сказала она, откидывая одеяло. – Вода хорошая, тёплая.

Начала с лица – аккуратно провела влажной губкой по лбу, вискам, щекам, избегая прямого взгляда в глаза. Потом шея, плечи, грудь. Всё это давно стало рутиной, отточенной до автоматизма. Тело Геннадия было для неё рабочим материалом, объектом ухода, а не чем-то, что способно вызвать чувства.

Когда дошла до живота, он вдруг сказал:

– Ниже.

Даша машинально передвинула губку к бёдрам, думая, что там, наверное, что-то требует внимания.

– Нет, – голос прозвучал иначе, с новой интонацией, которую она не сразу распознала. – Сними с меня штаны. Полностью.

Даша замерла. Губка в руке выдавила излишек воды на простыню, оставив маленькое тёмное пятно.

– Я… не понимаю, – сказала она. – Что-то случилось?

– Сними с меня штаны, – повторил Геннадий, и теперь она услышала в его голосе знакомые нотки, звучавшие в этой спальне когда-то до болезни, когда он хотел близости.

Даша похолодела. Этого не было уже много месяцев. С самого инсульта никаких супружеских отношений – врач объяснил, что у многих пациентов после таких поражений мозга пропадает либидо, да и физические возможности ограничены. Геннадий ни разу не проявлял интереса к этой теме, и Даша, признаться, испытывала от этого облегчение.

Но теперь…

– Я хочу тебя, – сказал он прямо, глядя ей в глаза. – Разве я не имею права? Я всё ещё твой муж.

Даша сглотнула, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Конечно, он прав. Муж. У него есть потребности. И если он чувствует…

– Хорошо, – вполголоса ответила она, откладывая губку. – Сейчас.

Руки чуть дрожали, когда она стягивала с него пижамные штаны, стараясь действовать так же методично, как при обычных процедурах – не думать, не чувствовать, просто выполнять необходимые действия. Геннадий был возбуждён – она увидела это сразу и на миг остолбенела, не зная, что делать дальше.

– Прикоснись ко мне, – сказал он тем же тоном, которым обычно просил поправить подушку или подать воды.

Даша обхватила его член рукой, стараясь не смотреть. За окном пели вечерние птицы, ветерок колыхал занавеску, принося в комнату сиреневую сладость, которая смешивалась с чем-то тяжёлым, телесным.

– Не так, – поморщился Геннадий. – Медленнее. И смотри на меня.

Даша подняла взгляд. Лицо мужа было непроницаемым, только в глазах светилось что-то странное – не страсть, не нежность, а, скорее, удовлетворение. Или торжество. Определить точнее она не могла, но от этого её пробрало ознобом.

– Вот так, – кивнул он. – Теперь правильно.

Он не мог двигаться, не мог до неё дотронуться, но каким-то образом контролировал всё происходящее. Каждое его слово подчиняло, направляло, не оставляя пространства для сопротивления.

– Теперь быстрее… Нет, не так… Сильнее… Да, вот так…

Даша пыталась отключиться, сосредоточившись на трещинах на стене – паутинка разломов, расходящаяся от угла в сторону. Или на наволочке – когда-то белой, а теперь пожелтевшей от времени, с выцветшим узором из мелких цветочков. Считала эти цветочки: один, два, три…

– Возьми в рот, – сказал вдруг Геннадий, и сознание Даши резко вернулось в реальность.

– Что? – переспросила она, думая, что ослышалась.

– Возьми в рот, – повторил он так же буднично, как просил поправить штору или подать газету. – Я хочу почувствовать твой язык.

Даша окаменела, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения. Раньше, до болезни, он никогда не просил об этом. Их близость всегда была простой, традиционной, без изысков. А сейчас это казалось таким неуместным, таким…

– Что-то не так? – голос Геннадия стал холоднее. – Я думал, жена должна заботиться о муже. Особенно, когда он… в таком положении.

Знакомая удушливая тяжесть снова навалилась на неё. Он прав, она обещала быть рядом. Она обещала быть с ним в горе и радости, в болезни и здравии. И если у него появилась такая потребность, разве может она отказать?

Даша наклонилась. Больничная клеёнка, подложенная под Геннадия, отдавала резиной, к которой примешивалось что-то первобытное, животное. Она закрыла глаза, стараясь не думать о том, что делает. Послушание, впитанное вместе с благодарностью, направляло движения, но что-то глубинное рвалось наружу: остановись, беги. Реальность прорывалась сквозь онемение сознания – солоноватый и чуть горький от лекарств вкус кожи, тяжесть на языке, затруднённое дыхание. Пальцы сжимались и разжимались у колен, мяли ткань платья.

– Посмотри на меня, – приказал Геннадий, и она подняла взгляд, не прерывая движений.

Глаза их встретились, и на мгновение Даше показалось, что на его лице вместо удовольствия то же выражение, что и раньше, когда она ласкала его рукой: победа. От этого внутри всё заледенело, но тело продолжало подчиняться.