Битва талантов (СИ) - Хай Алекс - Страница 55

Ровно в десять утра председатель комиссии — высокий, седовласый чиновник Министерства Двора в мундире с золотым шитьём — поднялся на кафедру.

— Господа, — голос разнёсся по Георгиевскому залу, отражаясь от колонн и мрамора. — Сегодня мы имеем честь стать свидетелями финальной презентации артефактов для Конкурса Его Императорского величества. Порядок выступлений определён жребием. Каждый участник располагает двадцатью минутами. Прошу соблюдать тишину во время демонстраций.

Он развернул лист.

— Первым для презентации приглашается Григорий Константинович Осипов.

Осипов неторопливо поднялся с кресла, подошёл к своему столу и одним ловким жестом сдёрнул покрывало.

Зал ахнул.

«Небесный павильон» стоял на подставке из чёрного мрамора — и был прекрасен. Трёхъярусная пагода, высотой около тридцати сантиметров, — миниатюрный храм, каждая деталь которого была произведением искусства.

Крыши из ляпис-лазури переливались всеми оттенками голубого, как настоящее небо. Нижний ярус — бледно-голубой, средний — насыщенный, верхний — тёмно-синий, почти ночной. Переходы между оттенками — незаметные, как переход дня в вечер. Стены были выполнены из редчайшего белого нефрита с золотой гравировкой, и при увеличении каждый иероглиф оказывался миниатюрным пейзажем: горы, реки, облака, журавли.

На каждой крыше подвесили крошечные колокольчики из серебра. Осипов коснулся одного пальцем — и зал наполнился звоном. Чистым, хрустальным, как горный ручей. Не звук металла — звук воды, ветра, утренней росы.

Внутри главного зала павильона горел огонь. Крошечное пламя, размером с булавочную головку, горящее без топлива, фитиля и масла. Артефактный контур, поддерживающий горение из ничего — из стихийной энергии окружающего пространства. Огонёк мерцал — тёплый, живой, как сердцебиение.

Осипов активировал артефакт. Павильон вспыхнул мягким голубым светом. Я заметил три уровня защиты: от стихий — внешний периметр, от яда — средний слой, редчайшая функция, от магического воздействия — внутреннее ядро. Мощно, точно, элегантно.

Зал аплодировал стоя. Китайский представитель Лю Вэньцзе — и тот, казалось, чуть наклонил голову.

Конкурент опасный. Очень опасный. Осипов — мастер, перед которым хотелось снять шляпу. И — что значительно труднее — признать: наше яйцо могло проиграть его работе.

— Для презентации приглашается Юрий Александрович Бельский!

Бельский представил «Меч Сына Неба» — переработанный, углублённый, ставший из оружия символом. Клинок дамасской стали с инкрустированной рукоятью лежал в ножнах из золота с перегородчатой эмалью, на которой были изображены драконы, облака, горы. Подставка из чёрного дерева несла на себе гравировку всех династий Поднебесной — от легендарной Ся до нынешней Цин.

Бельский активировал: клинок вспыхнул холодным белым светом, ножны — тёплым золотым. Артефакт мудрости правителя — ясность ума, защита от ложных решений. Многоуровневая работа со стихиями воды и земли. Мужественно, красиво, с глубоким смыслом. Зал аплодировал — уважительно, хотя и не стоя.

Третьим вызвали Милюкова. Его «Врата Поднебесной» тоже преобразились со времён проекта: колонны арки из нефрита обвивали два серебряных дракона.

Милюков переработал весь проект — отказался от свадебной символики в пользу символов мужского начала. Эмаль была запредельной тонкости: каждая чешуйка каждого дракона — отдельный цветовой слой, нанесённый вручную. Зал ахнул — тихо, но отчётливо. Техника эмали Милюкова была на грани человеческих возможностей.

Четвёртым представлял работу Бертельс. Я наблюдал за ним с профессиональным интересом, отбросив личное.

«Дворец Тысячи Комнат» преобразился. Это была уже не копия Запретного города, а мечта о нём — стилизованная, фантазийная. Здания выросли, обрели новые формы: крыши загибались сильнее, чем в реальности, стены были тоньше, шпили — выше. На крышах замерли серебряные журавли с распростёртыми крыльями. Между зданиями плыли облака из серебряной пудры, закреплённые невидимыми контурами.

И механизм. Две фигурки — император и императрица, каждая не больше мизинца, — выходили из главного дворца навстречу друг другу. Они встречались в центре двора и кланялись друг другу. Артефакт гармонизации во всей красе.

Я отдал Бертельсу должное. При всех его пороках — прекрасный мастер. И опасный конкурент.

Следом Дервиз представлял свои «Часы Империй». Циферблат из слоновой кости с римскими цифрами из самоцветов высшего порядка. Крошечный маятник завораживал плавным движением. Артефакт хорошо работал на защиту и концентрацию.

Но главное — музыкальный механизм. При активации крошечные молоточки ударяли по стеклянным пластинкам, и звучала мелодия — нежная, восточная, узнаваемая: императорский гимн Поднебесной. Не запись, не магия звука — механизм. Металл и стекло, создающие музыку с точностью швейцарских часов, потому что создал их человек, для которого точность была религией.

Каждый час из дверцы над циферблатом выходила миниатюрная фигурка императора — и каждый час другого: Цинь Шихуан, У-ди, Тай-цзун, Канси… Двенадцать великих правителей, двенадцать часов, двенадцать эпох. Немецкая точность и неожиданная поэтичность в одном изделии.

Зал аплодировал. Дервиз коротко поклонился и вернулся на своё место.

Пять презентаций. Пять шедевров. Каждый — мастер. Каждый вложил месяцы работы, тысячи часов, всё мастерство, на которое был способен. И каждый — был опасен.

Конкуренция оказалась жёстче, чем я ожидал. Значительно жёстче.

— Комиссия приглашает заключительного участника, — объявил председатель. — Василий Фридрихович Фаберже.

Отец поднялся.

Я шёл на полшага позади. Не выступал, не говорил — ассистировал. Это была его презентация: Грандмастер девятого ранга представляет свою работу. А я просто был рядом и молча поддерживал.

Мы подошли к демонстрационному столу, и по команде отца я эффектным жестом сдёрнул тяжёлый бархат. Яйцо стояло на палисандровом постаменте — серебряное, золотое, усыпанное камнями. Дракон обвивал его от основания к вершине, и жемчужина в раскрытой пасти мерцала лунным светом даже без активации.

Зал замер. Я чувствовал это — физически, как чувствуешь изменение в воздухе перед грозой. Двести человек задержали дыхание одновременно. После пяти впечатляющих работ казалось, что удивить их уже невозможно. Но яйцо удивляло — масштабом, детализацией, количеством камней и проработкой. Две тысячи чешуек, каждая со своим самоцветом. Золотой дракон — как живой. Облака из белого нефрита…

Это была не миниатюра и не механизм. Это был целый мир, заключённый в ювелирном изделии.

Отец заговорил. Негромко, уверенно, без пафоса — голосом мастера, который знает свою работу и не нуждается в том, чтобы её рекламировать.

— «Жемчужина мудрости», — произнёс он. — Драконье яйцо. Серебро, золото, платина. Две тысячи чешуек, инкрустированных самоцветами высшего, среднего и низшего порядков. Золотой пятипалый дракон — символ императора Поднебесной. Жемчужина в его пасти — натуральная, двадцать миллиметров, Персидский залив. Основание — облака из белого нефрита. Постамент — палисандр, как дань дереву в пятиэлементной системе стихий.

Он сделал паузу.

— Это артефакт высшего порядка, направленный на создание универсальной защиты, исцеления, усиления стихийных способностей и подпитки энергией. Работает для любого владельца без индивидуальной настройки. Каждая из двух тысяч чешуек несёт собственный артефактный контур, и все они работают в едином поле. Позвольте продемонстрировать.

Он положил руки на яйцо. Левую — на серебро, правую — на золото дракона. Закрыл глаза и…

Артефакт ожил.

Первыми загорелись изумруды. Нижний пояс чешуек вспыхнул зелёным — мягким, глубоким, как весенний лес на рассвете. Свет разлился по серебру, как краска по воде — медленно, естественно, неумолимо.

За ними — сапфиры. Левый бок яйца наполнился синим — холодным, океанским, бездонным. Синий перетёк в зелёный на границе зон — плавно, без скачка, как река впадает в море. Переходные чешуйки, которые отец калибровал трое суток без сна, — работали безупречно.