Найденные судьбы (СИ) - Зауэр Елена - Страница 8

— Как зачем? — не менее удивленно спросила Краснова. — Анализы сдавать! Вы ведь сами сказали, что их нужно сдать сегодня, иначе Мария Ивановна ругаться будет.

— Но, Марина отказалась, истерику устроила, и Елена Васильевна сказала успокоительное ей дать, — проговорила тётя Катя.

— Ой, ну Екатерина Дмитриевна, ну что Вы первый день в роддоме работаете, — отмахнулась от неё Мила, — ну поистерила немного беременяшка, что с того? Первый раз что ли? И что? Каждый раз успокоительное колоть? Тем более, что Самойлова уже успокоилась сама и больше не истерит.

Тётя Катя пожала плечами, внимательно глядя мне в глаза. Я тоже смело посмотрела на неё.

— И где ты сейчас находишься, Марина? — спросила она.

Ох, вспомнить бы, как же бабёнки это место называли.

— В роддоме, — неуверенно произнесла я.

Екатерина Дмитриевна удовлетворённо кивнула.

— А как ты сюда попала, помнишь? — задала она ещё один вопрос.

Как же хорошо, что Краснова об этом мне сказала, теперь. Главное, ничего не напутать.

— Скорую вызвала я, — ответила уже смелее, — живот у меня давеча болел.

Тёть Катя хмыкнула, но ответом осталась довольной.

— Ну, — с вызовом произнесла Краснова, — что я говорила? Маринка в себя пришла и анализы сдавать готова. Что там нужно? Кровь? Мочу?

— А тебе зачем? — вдруг насторожилась Екатерина Дмитриевна.

— С Самойловой схожу, прослежу, чтобы вы её успокоительными не напичкали! — вздёрнув подбородок, произнесла Краснова. — А то знаю я вас! Вы же за деньги на всё готовы! Нормальных женщин в психушку пихаете, а детей на органы или американцам продаёте!

— Да, я! Да, никогда! — начала оправдываться тётя Катя. Её лицо пошло красными пятнами. А ещё у тёти Кати, наверное, закружилась голова, потому что она прислонилась к косяку. — Я за тридцать лет работы никогда… И Мариночка мне как дочь, вместе с моей Аллочкой росла!

Тут тётенька подняла глаза и посмотрела Красновой в глаза. Уж не знаю, что она там увидела, только она выпрямилась и произнесла:

— Ох, Краснова! И где ты только этой дичи набралась? Женщин в психушку, а детей на органы. Это ж надо такое придумать!

— Так журналисты об этом чуть ли не каждый день пишут, Екатерина Дмитриевна, — с невинной улыбкой произнесла Мила.

— Руки бы пообрубать этим поганцам, — произнесла тётя Катя.

Жестокое наказание. У нас руки только ворам отрубить могли. Интересно, кто такие журналисты, если они совершают столь ужасные злодеяния? Надобно не забыть спросить об этом у молодух.

— Ну, на всякий роток не накинешь платок, — упрямо сказала Краснова, — да и нет дыма без огня!

— Выдумывают они всё, — так же упрямо ответила её Екатерина Дмитриевна, — выдумывают! У нас в роддоме точно такого нет! Да и в других, больше чем уверена, тоже продажей детей не промышляют. Это же подсудное дело! Кому охота так подставляться?

— Ну, нет, так нет! — произнесла Краснова, подталкивая меня к двери, — а я всё-таки с Самойловой схожу, подстрахую её так сказать!

— Делай, что хочешь! — устало ответила тётя Катя. — Только про торговлю младенцами больше нигде не трепись, пожалуйста. Не баламуть будущих мамочек.

— Уговорили, — улыбнулась Краснова, — так что там Самойловой сдавать нужно?

— Сначала мочу пусть сдаст, а потом в процедурку приходите, — сказала тётя Катя Миле, будто меня тут рядом и не было. Хотя меня-то тут как бы и нет. Я же не Самойлова. Но придётся ею быть.

Мы вышли из нашей светёлки.

И тут я увидела такое, что невольно остановилась с открытым ртом и стала озираться по сторонам! Божечки! Я попала в дом разврата! Моему взору предстала ужаснейшая картина. Огромное помещение, мне даже сравнить его не с чем. Край стен стоят лавки, а на лавках в разных позах сидят молодайки в таких же открытых одеяниях, что и у меня. Ляжки голые, сиськи так и гляди из одежи выпрыгнут. Хотя эти тряпочки, что на них одеты, одёжей назвать, язык не поворачивается.

Господи, прости мя грешную, пошли сил вытерпеть подобное непотребство!

Краснова провела меня по этому помещению. Никто на нас внимания не обращал. Кто-то разговаривал, кто-то сидел с книгой. Некоторые молодайки прогуливались туда-сюда, будто чего-то ждали.

Мила подвела меня к какой-то двери, и мы оказались в совершенно белом помещении. Край одной стены его висели тазики с какими-то трубочками, торчащими прямо из этой стены. А с другой располагались клетушки, как загоны у лошадей. Тут же стоял небольшой столик с баночками.

Мила взяла одну баночку и подала мне.

— Сейчас вот тут моешься, потом вытираешься и писаешь в баночку, только не всё, а только среднюю порцию, а то анализ может быть плохим. Поняла?

Я отрицательно покачала. Как моешься? Тут же бани нет, печки, чтобы воду погреть нет, и колодца, чтобы эту воду натаскать тоже нет! И зачем писать в баночку? Что они с моим ссаньём делать-то будут? Что такое анализ совсем не понятно? И почему так важно, чтобы он был хорошим? Столько вопросов, и ни на один у меня пока нет ответа.

— Про анализы я тебе потом подробно расскажу, — пообещала Мила, она завела меня в клетушку, закрыла за нами дверь и показала, куда мне надо было залезть. А потом она на что-то нажала и из трубочки полилась вода! Сама! Я подставила под струю руку. Тёплая!

Господи, уже за одно это тебе спасибо!

Глава 11. Марьяна.

— Снимай шорты, — сказала мне Мила, — снимай, не стесняйся.

Я с удивлением посмотрела на неё. Что такое шорты? Тут Мила, видимо, потеряла терпение и дернула с меня портки. Но я снова их натянула.

— Давай, быстрее, снимай! Надо ведь ещё в баночку пописать, нам же ещё в процедурку переться. А то Катерина заподозрит не ладное и сама сюда припрется, — воскликнула она.

— Шорты – это срамные портки? — уточнила я.

— Господи, ты что не понимаешь, что я тебе говорю? — поморщилась Мила, как от зубной боли.

— Не всё, — ответила я, — основное понимаю. Но некоторые слова такие чудные, я таких и не слыхивала никогда. Процедурка, анализы. Я не ведаю, что это такое.

— О-о-о, — простонала Мила, — чувствую, нам с тобой будет не легко.

Я неуверенно кивнула головой и начала стягивать шорты. Тут мой взгляд зацепил какое-то движение. Прямо напротив меня в окне стояли две молодки, и одна из них с интересом пялилась на меня.

— Мила, — закричала я и снова натянула на себя портки, — там за нами какие-то бабёнки подглядывают.

— Где? — с удивлением спросила она, обернулась и вдруг как рассмеётся. — Ха-ха-ха, ой, не могу! — сквозь смех приговаривала она, — вот расскажу девчонкам вечером, будет над чем поржать.

Я понимала, что смеялась она надо мной. А что я такого сказала? Бабёнки же никуда не исчезли. Только та, что стояла спиной, повернулась теперь лицом и смеялась прямо, как Мила.

Я присмотрелась, бабенка из окна была с Милой на одно лицо, и одежда такая же. Тогда я вылезла из корытца и подошла к окну, вторая бабёнка там за окном тоже приблизилась. Я протянула руку к стеклу, она тоже протянула. Мила засмеялась ещё пуще.

А я погладила стекло. Божечки! Это же я. Ну, то есть не я, а та Марина Степанова, которая теперь я. А передо мной зеркало. Я его с окном перепутала. Я с интересом посмотрела на своё отражение.

Марина, то есть я, была высокой, ладной. Светлые волосы до плеч подворачивались к лицу. Голубые глаза были обрамлены темными ресницами. Тело сбитое, беременность его сильно не портила, растяжек, как у моей тетки ни на брюхе, ни на ляжках я не увидела. Ну и зад мой меня тоже порадовал. Хороший зад, широкий. У баб с таким задом, по словам моей тётки, роды всегда легко проходят. Я ещё раз окинула себя взглядом и осталась довольна своим отражением. Пока я себя разглядывала, Мила продолжала надо мной смеяться, она даже икать начала.

— Ну, хватит надо мной потешаться, — повернулась я к ней, — я никогда таких больших зеркал не видела. У тётки было зеркальце маленькое, меньше ладошки, дорогое очень. Ей дядька с ярмарки на привёз в подарок. Она мне иногда давала в него посмотреть. А такого большого зеркала, наверное, и у самого князя не имеется.