Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ) - Лыжина Светлана - Страница 177

Надеяться на встречу и подсказку особо не стоило, но времени для самостоятельных раздумий пока хватало, ведь нынешнее богослужение стало долгим. По окончании утрени почти сразу началась литургия, и из храма никто не выходил — все старательно перебарывали усталость.

Очевидно, из-за усталости такое оживление в толпе вызвало "слово" Иоанна Златоуста, которое читал с амвона митрополит. В речи Златоуста среди прочего говорилось об обильной трапезе, которой надобно насладиться. Правда, тут же пояснялось, что речь идёт о пире веры, но большинство собравшихся явно предвкушали праздничное застолье в княжеском дворце, которое ожидалось по окончании богослужения — люди сразу зашушукались, заволновались.

"Попасть на пир — полдела, — меж тем продолжал размышлять Влад. — Главное, чтоб не выгнали. Не даром говорят, что незваному гостю всегда сесть некуда".

И вот служба окончилась.

Когда всё вышли из храма, было уже раннее утро. На улице оказалось очень свежо, прохладно. Солнце поднималось из-за куполов храма, отбрасывавших на вытоптанную землю перед папертью тёмные, почти чёрные тени.

Пасха — светлый праздник, но Влад замечал лишь тёмное — не огонь свечей, а темноту вокруг них; не солнце, а тени. Всё из-за того, что нынешнее празднество странным образом напоминало об отце и старшем брате, а точнее — о боярах, по вине которых отец и брат умерли.

Влад как высокородный человек привык, что бояре всегда обращают на него внимание, а теперь он стал для них будто невидимым, но это новое положение позволило ему услышать то, чего не доводилось слышать прежде — как бояре говорят о государях.

— Пир решил закатить, а у самого казна пустая, — ехидно проговорил один приезжий, глазами указывая на Александра. — Лучше б поберёг последние гроши на случай войны. А то денег не станет даже на порох.

— Тебе-то что? — усмехнулся другой. — Когда угощают, так ешь-пей вволю. Не у тебя же казна оскудеет.

Да, молдавские бояре, даже не входившие в избранный круг, чувствовали себя вольготно и говорили об Александре весьма дерзко. Влад же думал о боярах румынских: "Наверное, именно так они о моих родичах рассуждали, твари двуличные. В глаза говорили одно, а за глаза — другое". Ему хотелось окрикнуть нынешних бояр, назвать своё имя и спросить, как они смеют разговаривать непочтительно, но он сдерживался.

Александр меж тем христосовался с наиболее знатными боярами и дарил им куриные яйца, окрашенные в красный цвет и покрытые росписью. Князь вынимал свои подарки из корзины, покоившейся на руках у слуги, причём для кого-то вынимал не одно яйцо, а по два и по три, желая почтить особо.

Матушка князя точно так же поздравляла боярских жён и дочерей. Она первая заметила, как из храма вышел митрополит и священники, успевшие снять богослужебные одежды и остаться в чёрных монашеских.

Александр, обернувшись по слову матери, похристосовался с митрополитом, но яйцо владыке подарил не крашеное куриное, а отлитое из чистого золота.

Влад, стоя за спиной кого-то из бояр, опять услышал дерзкие речи — некий наглец в синем кафтане хмыкнул и сказал соседу слева, одетому в зелёный кафтан:

— Видал, что владыке досталось? Неужто, Александр хочет показать, что не беден? Кого обмануть решил? Или надеется, что мы подумаем, будто он сам научился яички нести, да не простые, а золотые?

Народ, собравшийся на площади, тоже ждал своей очереди получить от Александра что-нибудь. Впрочем, только сейчас, при свете солнца, Влад увидел, что это не просто люди, а бедняки и даже нищие. Судя по всему, они надеялись получить не яйца, а деньги.

Недавний румынский князь не мог избавиться от подозрения: "А вдруг эти оборванцы — такие же притворщики, что и я? Вот я надел дорогую одежду и потому нахожусь среди бояр. А если б надел рубище, то мог бы так же оказаться среди нищих и получить подаяние, которое мне не положено. В этой толпе наверняка много бездельников и даже разбойников, которые пришли сюда в надежде, что удастся получить от государя золотой. Для них даже один золотой — богатство".

Наконец, стража расступилась, чтобы несколько десятков счастливцев могли прорваться к молдавскому государю, сказать "Христос воскрес" и получить милостыню. Между нищими едва не дошло до драки, но Александр отнёсся к этому спокойно и, опустошив свой кошелёк, вместе с митрополитом и матерью отправился пешком во дворец.

Бояре и боярские жёны, следуя за своим князем, тоже на ходу одаривали милостыней, кого успевали, но нуждающиеся, даже получив подаяние, почему-то не отставали, а продолжали идти по улице вместе со всеми.

Влад понял, в чём причина, как только миновал широкие, настежь распахнутые ворота княжеского двора — во дворе, прямо перед дворцовой хороминой были накрыты столы. Пусть угощение на них стояло самое простое, но беднякам казалось довольно и этого — возле столов началась толкотня и давка, а Александр и его знатные гости, уже не обращая внимания на чернь, взошли на крыльцо и проследовали в пиршественную залу.

Влад старался держаться спокойно. Ему почему-то всё время казалось, что сейчас его кто-то грубо окликнет:

— А ты куда? — или даже схватит за руку, однако ничего этого не произошло.

Место на лавке непрошенный гость, к своему удивлению, нашёл без всякого труда. Собравшиеся бояре знали друг друга плохо, поэтому не спорили меж собой, кому положено сидеть ближе к князю, а кому — ближе к дверям.

Конечно, пробраться в дальний конец залы, где стоял княжеский стол и столы избранных бояр, можно было даже не пытаться, но середину и пространство возле дверей гости могли делить, как хотели.

Государева матушка, а также боярские жёны и дочери кушали отдельно в другом зале, так что мужчины, не боясь женских ушей, стали вести себя вольнее. Иногда в речи прорывалось крепкое словцо.

Стало шумно. К тому же перед столами стояли музыканты и играли, кто на чём — тут были и флейты, и дудки, и гусли. Эта музыка заглушала голоса. Расслышать друг друга могли лишь собеседники, сидящие бок о бок. Никто уже не боялся оказаться услышанным посторонними, и потому речи сделались злее — особенно после второй чарки вина:

— Глянь-ка, как гордо восседает. Будто всё ему нипочём, — говорил один боярин другому, указывая краем кубка на Александра. — Посмотрим, долго ли просидит.

— Вот-вот, — согласился товарищ, разламывая ягнячью ногу, и спросил небрежно. — А отец-то Александров отчего умер? Молодой же был.

— Да кто его знает. Может, от яда, — сказал первый боярин.

Услышав про яд, Влад невольно начал прислушиваться лучше.

— А почему от яда? — продолжал спрашивать второй. — Может, хворь напала.

— Знаем мы эти хвори, — усмехнулся первый боярин. — Что-то у нас все государи хворые. Тебя послушать, так они как чихнут, так сразу с ног валятся, и прямо в гроб.

— Я такого не говорил, — возразил второй.

— Да разве от хвори может быть такое, что у нас творится! — продолжал первый боярин вполголоса и тут догадался. — Так тебя же при дворе не было — ты не знаешь ничего...

— Ну... чего-то знаю, а чего-то не слышал, — уклончиво ответил второй.

— Так я тебе расскажу, — раздобрился первый. — В позапрошлом году дядя Александров умер. А в прошлом году совсем худо было. Только одного покойника успевали проводить, так ему вслед — новый. Весной отец Александров умер. Летом — старший брат. Осенью — ещё один дядя. Слава Богу, год кончился. А теперь поглядим, доживёт ли сам Александр хоть до лета.

Услышав такое, Влад, которому всё вокруг казалось мрачным, вдруг почувствовал, будто погрузился в тёмный омут — свет померк перед глазами, а голоса и музыка сделались далёкими, нечёткими.

Чтобы избавиться от странного наваждения, недавний румынский государь сильно тряхнул головой, дёрнул плечами, как будто хотел вынырнуть. Затем сам не заметил, как вскочил, да так неловко, что ударился ногой о край столешницы. Сдвинувшийся стол громыхнул; каждое блюдо, плошка и чаша на тонкой скатерти стукнули или звякнули, чуть подпрыгнув.