Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ) - Лыжина Светлана - Страница 193

Ни одну из этих задумок выполнить так и не пришлось. В конце второй декады февраля ранним утром пришли стражники и вместо того, чтобы отвести узника погреться, знаками дали понять — дескать, собирайся, пошли.

"Значит, письмо от Яноша уже получено", — понял Влад. Он даже не пытался спросить об этом стражей, да они и не могли знать, а просто делали то, что приказано — вывели узника из башни и направились вместе с ним по городской улице к большой рыночной площади, к Зданию Совета. Двое стражей крепко держали своего подопечного под руки, а двое других шли впереди и прокладывали путь в толпе прохожих, торопившихся по своим делам.

Как же изменился город за то время, пока Влад сидел взаперти! В ноябре лишь иногда начинало порошить, а теперь все улицы замело.

Город сделался удивительно светлым. Казалось, громады домов с высокими черепичными крышами уже не загораживали небо. Под ногами почти исчезла грязь. На карнизах, подоконниках и ставнях появилось белое снежное украшение. В воздухе больше не витал запах сточной канавы. Чувствовалась лишь морозная свежесть, если, конечно, на пути не попадалась куча тёплого конского навоза или не встречался малочистоплотный горожанин, оставлявший за собой, как шлейф, крепкий запах пота.

Впрочем, Влад, которому за время сидения взаперти ни разу не довелось помыться, тоже не производил на окружающих впечатление чистюли. Проходя через площадь и видя всё тот же помост с плахой, запорошенный снегом, недавний узник вдруг подумал: "Надеюсь, мне перед казнью хоть чистую рубашку надеть дадут?"

"Отец умер в декабре. Старший брат умер в январе. А я — в феврале? Если в письме Яноша написано, что меня надо казнить, значит, так и случится", — рассуждал Влад, но почему-то оставался странно спокойным. Даже не пытался обратиться к Богу, попросить о помощи, как обычно делает человек, оказавшийся в смертельной опасности: "Раньше надо было молиться, а теперь поздно. Что бы дальше ни случилось, всё уже решено, и ничего не изменить".

Как же красив был белый светлый город! Как прозрачны синие небеса! Эта зимняя красота завораживала, но не своей чистотой. В ней таился ужас, ведь зимой природа засыпает очень глубоким сном, похожим на смерть, а часть природы действительно умирает. Окружающий холод казался дыханием могилы, но именно это и заставляло становиться более чутким, внимательным к прекрасному зимнему миру. Даже скрип снега под сапогами наполнился для Влада неким особым смыслом: "Снег — смерть".

В Здании Совета всех встретило привычное тепло от натопленных печек, и казалось даже душно. На скамье перед дверью в большую комнату, где заседали городской судья и присяжные, опять примостился Штефан. Богданов сын волновался едва ли не больше своего друга, как будто это для молдавского княжича решался вопрос жизни и смерти.

— Брат, брат, не отчаивайся. Если окажется плохо, я что-нибудь придумаю. Я тебе помогу, — забормотал он, по своему всегдашнему простодушию сказав больше, чем следовало бы.

"То есть, если меня приговорят к смерти, ты поможешь мне сбежать от палача?" — мысленно спросил Влад, надеясь, что речь Штефана, говорившего на своём родном языке, никто здесь не понял. Недавний узник хотел ободряюще улыбнуться другу, но не успел — опять, как в прошлый раз, почувствовал тычок в спину, и оказался в комнате, где вершилось брашовское "правосудие".

Судья и присяжные напустили на себя строгий вид, но заранее казалось невозможно предугадать, что же они скажут.

— Объявляем тебе, Влад, сын воеводы Влада, прозванного Дракул, что решение по твоему делу принято, — медленно и торжественно провозгласил судья, а затем так же медленно продолжил. — Господин Янош Гуньяди, управитель этого королевства...

Влад никак не мог привыкнуть к этому слову, применявшемуся в отношении Яноша. В Венгерском королевстве правил король, но Янош, не достаточно родовитый, чтобы носить корону, путём разных интриг сумел добиться должности "управителя", по сути — верховной власти, пока настоящий король не достиг совершеннолетия. Временный правитель обладал таким же правом казнить и миловать, как настоящий коронованный монарх, и вот теперь судья объявлял Яношево решение:

— ...повелел, чтобы во избежание вреда, который ты можешь причинить государю Владиславу, а также самому себе своей глупостью...

"Значит, Янош обо мне по-отечески заботится? — Влад чуть не произнёс это вслух. — Благодарю, хватит мне и брашовской заботы".

— ...тебя следует немедленно... — вещал судья.

"Передать Яношу, чтобы он меня взаперти держал?"

— ...изгнать из наших земель туда, откуда ты явился.

"Всего лишь?" — недавний узник даже не поверил. Однако такой мягкий приговор следовало объяснить не внезапно проснувшимся милосердием Яноша, а скорее желанием венгра выказать своему врагу презрение. Пусть брашовский судья и упомянул о вреде Владиславу, сам Гуньяди явно считал Влада безобидным — иначе непременно бы казнил.

И всё-таки нельзя сказать, что недавний узник не обрадовался. Ведь смерть только что стояла рядом, а теперь отступила. Правда, радость казалась отравлена досадой: "Ты избежал смерти не благодаря своему уму или ловкости, а лишь потому, что тебя не принимают всерьёз! Считают глупым мальчишкой!"

— Значит, я могу, хоть сейчас, уехать? — спросил Влад.

— Да, — ответил судья, — но тебе позволено ехать только на север, в молдавские земли. Путь через горы на юг, в земли Владислава, для тебя закрыт.

— А когда мне ехать?

— Немедленно. Но не считай себя свободным. За тобой проследят, чтобы ты ехал именно туда, куда тебе положено.

Покинув комнату заседаний, Влад, которому конвой не позволял долго задерживаться на месте, всё-таки успел ободрить Штефана, ждавшего у двери:

— Меня высылают. Вот чудаки! Когда я хотел уехать — не пускали, посадили в башню, а теперь гонят, как засидевшегося гостя.

— Доброго тебе пути, брат, — ответил Штефан. — Надеюсь, ещё свидимся. А за меня не волнуйся. Янош подтвердил, что оказывает мне покровительство.

На рыночной площади, у входа в Здание Совета ждал вооруженный конный отряд, готовый проводить недавнего узника до северной границы брашовских земель.

Здесь же Влад увидел своего жеребца, уже осёдланного и готового к путешествию. Вороной конь среди белой заснеженной площади казался угольком, только что вынутым из печи — горячим, бросающим вызов холодам. Он всхрапывал, вдыхая колючий морозный воздух, а также переступал с ноги на ногу и мотал головой вверх-вниз, норовя вырвать узду из рук немца-стражника.

Как видно, все три месяца, пока длилось Владово заточение, конь простоял в конюшне кого-то из именитых брашовских граждан и ни разу не был под седлом. Разве что гулял в загоне. Казалось, ещё минута, и этот жеребец взбесится, что всегда случается с лошадьми, которых слишком долго держали взаперти, поэтому Влад, хоть конь и признал хозяина, уселся в седло с большой опаской.

Наверное, Брашов опостылел жеребцу не меньше, чем хозяину, потому что животное, едва почувствовав на спине тяжесть, без всякого указания пошло с площади к той улице, которая вела к северным воротам. В виду ворот конь сам же перешёл в рысь, а за воротами — сорвался в галоп, и Влад не стал сдерживать, лишь крепче прижал ноги к конским бокам и подобрал повод ровно настолько, чтобы не болтался.

Немцы из отряда, которым следовало сопровождать недавнего узника вплоть до границы, закричали что-то. Наверное, на своих рослых неповоротливых конях, больше подходящих, чтобы тягать пушки, эти всадники никак не поспевали за легконогим коньком. Ещё бы! Но теперь слушать немецкие приказы уже не было никакой необходимости. Судя по быстро стихшим крикам, расстояние между Владом и немцами стремительно увеличивалось.

Он проехал галопом две с половиной или три немецкие мили, когда, наконец, решил, что можно остановиться и оглянуться. Как и следовало ожидать, сопровождающих не оказалось видно даже на горизонте.