Не продавайся (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 34

Мы дотащили его до двери. Очкарик уже ждал там, придерживая перекошенную створку плечом. Внутри он успел расчистить угол, кинув на пол старый матрас, который днём ещё прятали за сломанным шкафом. В темноте всё это выглядело как берлога после пожара, но выбирать нам не приходилось.

— Сюда, — коротко сказал Очкарик.

Мы втащили Шмеля внутрь и уронили на матрас. Я сразу велел Игорю:

— Накидай сверху веток на тачку.

Он глянул на меня зло, но спорить не стал.

Шмель обмяк, зубы он всё ещё стискивал, но лицо было бледным и мокрым. Кровь всё равно проступала через куртку — не лилась ручьём, но упрямо ползла сквозь ткань, как через тряпку под краном. Тащить его в больницу было нельзя, на хвост тут же упали бы менты.

— Если кто узнает… — начал Шмель.

— Лежи молча, тебе силы для другого нужны, — сказал я.

Спорить он уже не смог.

Скоро вернулся Шкет. По лицу было видно, что с дежурной сработало. Он тащил в руках всё, что успел урвать: бинты, пузырёк спирта, йод, вату, ножницы и старую клеёнку. Очкарик следом, даже не переводя дух, приволок таз с тёплой водой и простыню, уже на бегу разорванную на полосы.

Когда я разрезал на Шмеле куртку, ткань у бока уже прилипла к телу. Кровь успела схватить её намертво, и отдирать пришлось медленно, по кускам, чтобы не содрать вместе с тряпкой лишнего. Он молчал ровно до того момента, пока я не отлепил последний прилипший край. Потом всё-таки выдал короткий мат и так вцепился пальцами в матрас, что костяшки побелели.

Рана выглядела паршиво сразу. Бок у Шмеля разворотило: вход был грязный, рваный, кровь шла не фонтаном, но упрямо. Пуля, похоже, не прошила плоть навылет. Или села неглубоко, или вошла косо и осталась где-то в мясе.

Шмель уже успел потерять слишком много крови, а значит, мог ещё держаться на злости — и так же быстро потом выключиться прямо у нас на руках.

Я быстро оглядел край раны, пальцами нащупал, откуда сильнее сочится, и коротко сказал:

— Будет жечь.

Шмель лежал бледный, мокрый, с губами, сжатыми в тонкую полоску.

— Да неужели, — выдохнул он.

Шкет, который до этого держался, всё-таки не выдержал, и фонарик в его руке затрясся. Малого уже вело от вида крови и того, что на матрасе лежит не свой пацан, а взрослый браток, которого мы выхаживаем в бывшем штабе Рашпиля.

— Ты откуда вообще знаешь, как это делать? — пискнул он.

— Кино много смотрел, — бросил я. — Фонарик держи ровно.

Шкет нервно сглотнул и послушно поднял руку выше. Луч света дрогнул, мазнул по стене, по чёрной балке, по тазу с водой, потом лёг куда надо. Очкарик хмыкнул себе под нос, явно не поверил в то, что я сказал. И правильно. По тому, как я сразу полез смотреть край раны, как пальцами нащупал, где сильнее льёт, и как велел подать сперва не йод, а спирт и бинт, даже дурак бы понял, что это не из кино. Просто времени объяснять им сейчас не было, да и правду всё равно не скажешь.

— Спирт, — сказал я.

Очкарик тут же подал пузырёк. Он уже сам понял, что нужно раньше, чем я успел договорить. Держался пацан лучше всех. Не суетился, не ахал и не строил из себя героя. Просто стоял рядом и делал, что нужно.

— Свет ближе, — бросил я Шкету. — Не мне в лоб, сюда.

Он двинул луч ниже. Я лил спирт не жалея — нормально, с запасом, чтобы смыть всё, что успело налипнуть. Шмель выгнулся всем телом, так, будто там не жгло, а прожигало насквозь, но даже сейчас не заорал. Только втянул воздух и сильнее вжал голову в матрас.

Шкет отвернулся к стене, делая вид, будто ему просто интересно смотреть на обгоревшие балки. Очкарик, наоборот, забрал у малого фонарик, встал рядом и светил так чётко, будто всю жизнь работал у подпольного хирурга.

— Держи край, — сказал я ему, протягивая бинт.

Он молча подхватил ткань там, где я показал. Шмель снова коротко выматерился, но уже тише — силы у него уходили быстрее, чем злость.

Я ещё раз прижал рану бинтом. Пока мы его только держали на грани, не больше.

Шмель дышал всё так же коротко, рвано. Воздух входил в него с хрипом, выходил через зубы, а лицо у него было уже не просто серое — какое-то восковое, будто вся кровь, что ещё оставалась, ушла в рану. Я затянул бинт под ребром сильнее, чтобы прижать как надо. Он на миг вцепился мне в предплечье, но тут же отпустил.

— Потерпишь, — сказал я.

— А то что? — выдавил он.

— А то сдохнешь, — ответил я. — И всем будет неудобно.

На это Шмель даже усмехнулся, но криво, через силу. Бодрился. Я видел такие рожи раньше: пока человек в сознании, он сам себе врёт, что всё нормально. А потом просто складывается, и вся его бодрость остаётся на полу рядом с кровью.

— Нормально всё, — прохрипел Шмель, будто подтверждая мои мысли. — Не суетитесь… до утра дотяну.

— Ты сейчас не в том состоянии, чтобы ставить себе диагнозы, — отрезал я.

Я закрепил бинт, проверил, где держит, а где может поползти, и только потом отпустил. Под пальцами всё ещё чувствовалось, как под повязкой живёт рана — пульсирует тяжело, упрямо, нехорошо. Простыня под ним уже пропиталась пятнами, и в свете фонаря они казались почти чёрными.

Когда перевязка была готова, я подложил ему под спину свёрнутое одеяло, чтобы не заваливался на раненый бок. Он едва заметно дёрнулся, но возражать уже не стал.

— До утра жить будет? — шепнул Очкарик.

Я выпрямился, вытер ладонь о кусок порванной простыни и посмотрел на Шмеля. Глаза у него были полуоткрыты.

— Если просто лежать — может и не дотянуть, — сказал я. — Ему врач нужен. И быстро.

Шкет дёрнулся так, будто я сказал не «врач», а «милиция».

— Прям врач? Сюда?

— Я его сейчас только перевязал. Это не лечение.

Шмель открыл один глаз и мутно посмотрел на меня.

— Слышь, малой…

— Чего?

— Я такие темы не забываю…

— Потом, — сказал я. — Сейчас молчи.

Он криво усмехнулся, хотел ещё что-то вякнуть, но не успел. Голова у него вдруг тяжело качнулась назад, глаза поплыли и закатились.

— Шмель, — резко сказал я.

Он не ответил. Только воздух вышел сквозь зубы.

Шкет съежился у стены. Очкарик машинально поднял фонарик выше, посветил Шмелю в лицо и сглотнул.

— Он чего?..

— Вырубился, — сказал я. — И это хреново.

Я сразу приложил пальцы к шее, потом к запястью. Пульс был. Слабый, рваный, но был. Лучше от этого не стало: до утра на одной перевязке он мог и не дожить.

Пока мы возились со Шмелём, Игорь вернулся, но молчал, застыв в дверях. Просто стоял у двери, сложив руки на груди, и по нему было видно, что внутри у него уже всё кипит.

Когда Шкет с Очкариком вышли вылить таз и принести чистую тряпку, в складе остались только мы вдвоём и Шмель в отключке.

— Что за стволы? — спросил Игорь. — И при чём тут Лёха?

Я не стал юлить.

— Его видели рядом с пацаном, которого сняли из-за захода по стволам Волков, — ответил я. — Пыж там тоже был.

Игорь будто налетел на невидимую стену. Только что стоял ровно — и вдруг весь застыл.

— Ты сейчас серьёзно?

— Серьёзно.

— Лёха? Наш Лёха?

— Похоже, его подтянули в чужую взрослую тему. Или он сам в неё полез. Разницы мало.

Игорь уставился на меня так, будто ждал, что я сейчас сам скажу: да шучу я, проверяю тебя, смотрю на реакцию. Но я молчал. И он понял, что это не развод.

— Да пошло оно всё, — выдохнул он и сразу двинулся к двери. — Надо брать Пыжа, искать Лёху и вытаскивать его сейчас.

Я поймал его за плечо.

— Сядь.

Он тут же скинул мою руку.

— Не сяду.

— Один пойдёшь — сдохнешь или приведёшь хвост.

— А ты будешь тут сидеть, пока Лёха в дерьме?

— Если сейчас сорвёмся вслепую, потеряем и Лёху, и себя, и весь след, — отрезал я.

— След? — зло переспросил он. — Это Лёха, а не след! Брат наш!

— А для тех, кто вокруг него уже крутится, он именно след, — сказал я жёстко. — И если ты сейчас побежишь как брат за братом, тебя на этом и примут.