Ликвидация 1946. Дилогия (СИ) - Алмазный Петр - Страница 62

– Холкин! Еще выстрелы есть?

– Есть… один…

– Надо по дому шарахнуть. Желательно в окно попасть. Давай!

На лице бойца мелькнуло сильнейшее нежелание высовываться из укрытия… но долг есть долг.

Он быстро привел оружие к бою.

– Давай! Давай! – подгонял я его. – Я тебя огнем прикрою, а ты стреляй.

И я бросился на открытое пространство. Риск, конечно. Но оправданный. Длинными очередями я пустился поливать окна. О меткости речи не шло, но надо было подавить сопротивление.

Холкин, молодец, все сделал верно. Высунувшись из‑за сарая, он прицелился. Выстрел!

На этот раз попал точно куда надо! Граната влетела в окно, вспыхнула там. Будто молния сверкнула в окнах.

В доме раздались отчаянные вопли, дверь распахнулась, из нее выбежал человек в тлеющей и дымящейся одежде, упал, начал кататься по земле.

Ну, если это не переломный миг…

– Вперед! – заорал я в унисон с кем‑то – офицеры МВД в этом плане не дурней меня, они тоже поймали момент.

– Ура! Сдавайся! Бросай оружие! – все это вперемешку со стрельбой. Упал кто‑то из наших – не знаю, ранен ли, убит. Опустел магазин моего «Судаева», я его перезарядил мгновенно, успел полоснуть очередью по ногам двух противников…

– Сдаюсь! – крикнул третий, бросив винтовку. – Сдаюсь!

– На землю! – яростно рявкнул я. – Руки за голову!

Он тут же упал, свел руки на затылке.

Сопротивление продолжалось, но ясно было, что вот‑вот сломим. Я слышал, как истошно орет Баранников:

– Сдавайтесь, суки! Сдавайтесь, если жить хотите! Руки вверх! Руки вверх, с‑сука!

Грубо, но работает. Когда смерть вдруг рядом, ее лютый взгляд в глаза – тут дрогнешь. Знаю.

Враг сломался. Я увидел, как бандиты бросают оружие, поднимают руки. Бойцы с автоматами, уже не таясь, ходят в полный рост, сгоняют пленных в одно место:

– Туда марш! Стоять там! Шаг влево, шаг вправо считается побегом. Стреляем без предупреждения!

Я шагнул к сдавшемуся, так и лежавшему с руками на затылке, не смея шевельнуться. Слегка пнул его в бок:

– Встать!

Он встал. Растерянное, напуганное лицо обычного крестьянского парня.

– Ну, – сурово сказал я, – угомонился?

– Д‑да…

– Поговорим. Смотреть в глаза!

Глава 4

Парень пугливо уставился на меня белесо‑голубыми глазами.

– Кто старший?

Он беззвучно шевелил губами – видимо, в душевном ступоре. Я грубовато помог ему:

– Ну! Чего молчишь? Проснись, бестолочь! Старший кто, я спрашиваю?

– Э‑э‑э… Кто?..

– Балбес! Кто главарь банды вашей⁈

– Я не знаю… У нас секретность… Клички одни, имен нет.

Так… Это точно наследие разведшколы, – подумал я. Чем меньше знать друг о друге, тем лучше.

– Ладно. Говори клички эти поганые.

А допрашиваемый вдруг очнулся:

– Так это… Это хозяин должен знать!

Я тут же вцепился в эти слова:

– Стоп! Хозяин хутора?

– Ну да.

– Где он?

– Э‑э… Не знаю точно, но вроде был в доме.

– Вроде, в огороде… Ладно! Вали вон туда в точку сбора. Сержант! – окликнул я ближайшего бойца.

– Да, товарищ майор!

– Этого прими к задержанным.

– Есть! Давай туда, чучело, – сержант качнул стволом ППШ. – Быстрей копытами двигай!

А я поспешил в дом, минуя трупы.

Внутри, конечно, царил неописуемый разгром. Опаленные «фаустом» стены, пол, потолок, в хлам разнесенная мебель. И посреди этого хаоса, на невесть как уцелевшей лавке сидел немолодой седоватый человек с такой же бородой. Ссутулясь, невидящим взором глядя в пол. И поза, и взгляд выражали крайние безнадежность и отрешенность от мира.

Ясно, что это владелец хутора, и можно понять его запредельную апатию. Весь мир рухнул, жизнь кончена. Лучше всего бы при таких раскладах помереть, да ведь не дадут. И впереди тоска лагерей неведомо на сколько лет…

Мне, однако, сочувствовать ему было некогда. У меня свои заботы.

– Эй, борода, – окликнул я.

Он медленно поднял голову, посмотрел на меня тусклыми, почти бесцветными глазами. Взгляд был совсем пустой.

– Ну‑ка возвращаемся в жизнь! Слушай меня.

Щетина нехотя раздвинулась в горькой усмешке:

– А зачем?

– Это мне виднее, зачем. Фамилия?

Он помолчал. Вновь усмехнулся:

– Ну, Иванов.

– Без «ну». Не запряг. Иванов, значит. Ага… Жил‑поживал себе Иванов в Латвии. Добра наживал. Работал на всяких там Квиесисов да Ульманисов. На погань всякую. На пупке ползал перед ними.

– Мне на Ульманисов всяких плевать, – сказал хуторянин, и в словах его зазвучал вызов. – Я в Псковской губернии родился. В России. И меня никто не спросил, когда моя земля оказалась в Латвии – хочу я, не хочу…

– А ты хотел?

– А мне все равно. Кто там наверху – ваши комиссары или ихние айзсарги…

– Или немецкие бургомистры…

Тут он запнулся.

– Нет, – сказал хмуро. – С этими ты не ровняй. Это нечисть последняя. Гады гадские. Таким нечего на белом свете делать. Их бы я сам в расход пускал, и рука бы не дрогнула.

Так! Проняло. Кажется, контакт налажен. Пришло время сменить маску «злого следователя» на доброго.

– Согласен, – с чувством сказал я. – Слушай, Иванов! Я тебя, конечно, понимаю. Получилось невесело. И зря утешать не стану, пойдешь ты соучастником в этой истории. Но дальше все зависит от тебя. Сможешь вернуться к нормальной жизни, или нет. Ты, похоже, мужик твердый, тебя не сломать… Но как же так получилось, что ты приютил у себя этих гадов⁈

– А меня кто спрашивал? Пришли сами, двадцать рыл с автоматами да ружьями. Я что сделаю? В вашего партизана‑героя играть буду?

– Ну‑ну! Ты наших героев не трогай, не твоя тема. Про себя говори.

– Так чего про себя? Ствол в морду – ну, здорово, Иванов…

Надо признать, что он не стал ныть, жаловаться на несправедливость жизни. Видно, это вообще было не в его характере. А в концентрате рассказ выглядел так.

Ночью – вернее в сумерках ближе к рассвету, ибо июньских ночей здесь почти нет – банда вынырнула из леса, точно из ниоткуда. Первым шел знакомый Иванова. Местный житель. Из самого Пыталова, которое в Латвии называлось сперва Яунлатгале, а потом Абрене. До войны – мелкий купчишка, хозяин продуктовой лавки. У Иванова постоянно закупал продукты для перепродажи.

– Фамилия? – тут же спросил я.

– Фамилия? – Иванов усмехнулся. – Да тоже Иванов. У нас тут, считай, таковых половина.

– Что за человек?

– Да так. Проныра. Купить подешевле, продать подороже. Мошенничать – готов на каждом шагу. Там гниль подсунуть, тут чуток недоплатить. Мог и совсем надуть с оплатой. Но со мной всегда по‑честному. Знал, что меня не надуешь, а поставщика терять себе в убыток. Ловкий! Что есть, то есть. Без мыла везде мог влезть. Золото лопатой не загребал, но с прибытком всегда был. Там копейка, тут полушка… Так, глядишь, рубль и набежал. Ваши пришли, в какую‑то кооперацию пристроился. Чуть ли в партию не вступил. Но тут врать не буду, точно не знаю. А при немцах вновь лавку открыл.

– А теперь? Когда окончательно Советская власть пришла?

– А с тех пор пропал. Как в воду канул. Ни слуху, ни духу. Два года я его не видел. И вот объявился.

– Точно, ловкий… Ну, продолжай.

Иванов‑2, конечно, не был лидером. Он был проводник. Знал, что хутор Иванова‑1 неплохая база для временной дислокации. В принципе, двадцать человек смогут и разместиться, и прокормиться. Без излишеств, само собой. По нижней планке. Но смогут.

– Так, – сказал я. – Два вопроса: кто у них главный? И зачем они пришли к тебе на постой? Быстро!

– Быстро, начальник, кошки родятся, – вновь ухмыльнулся Иванов. – А они передо мной карт не раскрывали.

– Но голова‑то у тебя на плечах есть. Я вижу – не дурная.

– Только вот проку что‑то не видать…

– Ну, это жизнь сейчас такая, – философски вздохнул я. – Эпоха. Головы летят что дурные, что умные, без разбору. Но ладно! Ближе к делу. Слушаю.