Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира - Брук Тимоти - Страница 54

8

КОНЕЦ ПУТИ: ЧЕЛОВЕК НЕ ОСТРОВ

Нет человека, который был бы как остров, сам по себе». Это изречение из «Обращений к Господу в час нужды и бедствий» английского поэта и богослова Джона Донна. Донн записал эти размышления о бремени христианской веры в 1623 году, будучи смертельно больным, в свой «час нужды и бедствий». Его «Медитация 17» («По ком звонит колокол») содержит фрагменты проповедей, наиболее известные сегодня, в том числе «Человек не остров». Донн вставляет метафору в более широкий контекст: «Нет человека, что был бы сам по себе, как остров; каждый живущий — часть континента; и если море смоет утес, не станет ли меньше вся Европа, меньше — на каменную скалу, на поместье друзей, на твой собственный дом». Донн заявляет: «Смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством». В конце этой медитации он возвращается к звону колокола, с которого и начинал. «А потому никогда не посылай узнать, по ком звонит колокол, — заключает он. — Он звонит и по тебе»[35].

Когда Донн записывал эти строки, он размышлял о состоянии своей души, а не о состоянии мира. Он боялся собственной смерти, но вместе с этим страхом испытывал духовную ответственность за благополучие каждой заблудшей души, не только своей. Для историка, обозревающего 1623 год, метафора острова и континента — понятная островитянам-британцам, которые помимо прочих угроз опасались нападений с материка, — воспринимается сильнее, чем теология, на которой она зиждется. Для своих медитаций Донн выбрал язык географии, одной из наиболее динамичных новых областей исследований XVII века. Тенденцией в этой академической дисциплине было создание глобальной системы знаний об океанах и континентах, и составление все более полной карты мира, служит Донну моделью для размышлений о духовных связях, которые соединяют между собой всех членов человеческого сообщества, распространяясь как всемирная паутина. По мере того как наполнялся его духовный мир, на карте появлялось все больше и больше частичек земного мира. Метафора острова и континента неслучайно пришла в голову Донну в тот момент, когда европейцы все активнее перемещались по земному шару и приносили свои новые знания обратно в Европу — или, если на то пошло, в Азию, где китайские и японские картографы XVII века тоже начали рисовать удивительные новые образы мира.

Воображение Донна в 1623 году включало и другие своевременные образы. В той же медитации он создает образ перевода. Донн заявляет, что смерть — это не утрата, а переход души в другую форму. «Когда умирает один человек, одна глава не вырывается из книги, — пишет Донн, — а переводится на иной, лучший язык; и каждая глава должна быть переведена таким образом». Смерть приходит во многих формах, и поэтому «немало переводчиков трудится у Господа; но Божья рука видна во всяком переводе».

Донн смотрел на все с теологической точки зрения, но как поэт мыслил образами, привлекшими его внимание в ту эпоху. Образ переводчика был одним них. За время жизни самого Донна британцы и голландцы организовали свои Ост-Индские компании, рассылавшие торговые экспедиции по всему земному шару. Куда бы ни направлялись их корабли и люди, им приходилось, как выразился Бонтеке по прибытии на Мадагаскар в 1625 году, «вести разговоры с жителями». Удача, даже выживание зависели от того, знал ли кто-нибудь на борту, на каком языке говорить с местными. Донн заявляет, что у Бога трудится немало переводчиков; точно так же и торговым корпорациям приходилось нанимать много переводчиков, чтобы вести диалог, и зачастую — сразу на нескольких языках. Число переводчиков неуклонно росло по мере расширения торговых сетей и появления торговых факторий в самых разных местах. К 1650-м годам более 40 тысяч человек ежегодно отправлялись на кораблях VOC в Азию. Тысячи людей отплывали на других кораблях. Многие усвоили хотя бы одну форму местного пиджина в местах, куда их забросили путешествия. И многие из них стали переводчиками.

Порой трагедии во время путешествий вынуждали моряков вроде Яна Велтеври заговорить на иностранном языке — другого выбора у них просто не было. Кто-то целенаправленно изучал иностранный язык, чтобы приспособиться к новым условиям. Когда итальянский миссионер Анджело Кокки переправлялся с Тайваня в Фуцзянь в конце 1631 года, он взял с собой китайского переводчика. Кокки изучал китайский язык в Маниле, но понимал, что неспособность объясниться сразу, как только он доберется до Китая, грозит ему как минимум высылкой из страны. Ведь перевод — это не просто знание правильных слов для обозначения понятий на другом языке, это перенос идей между языками и умение формулировать ожидания с помощью слов.

Так что там с китайским переводчиком Кокки? Как он пришел к изучению испанского языка? Может, он давно поселился в Париане и освоил язык в испанской колонии — Маниле? Или обратился в христианство и выучил испанский язык в общении с миссионерами? Изучал ли он этот язык или приобрел его в результате ежедневного использования? Как бы то ни было, в конце концов ему пришлось переводить на китайский, но не испанцу, а итальянцу, который, а салю очередь, выучил китайский язык во время учебы в семинарии в Саламанке. К 1631 году ни одна торговая компания или миссия не могла обойтись без «нескольких переводчиков», среди которых встречались те, кто владел многими языками и ловко переключался с одного на другой.

В «Медитации 17» нынешнему читателю Донна бросается в глаза еще одна метафора. Донн, одержимый собственной греховностью, стремился использовать ее как побуждение для восхождения к вере. Чтобы добиться этого преображения, он советует себе и своим читателям изменить отношение к таким понятиям, как удовлетворенность и страдание. «Горе есть сокровище», — говорит нам Донн, и чем больше этого горя у человека, тем лучше. Но оно должно быть подобающе направлено, чтобы принести хоть какую-то пользу. И здесь он толкует о бесполезном сокровище — серебре. «Если, отправляясь в путешествие, человек берет с собой сокровище: слитками или россыпью, но при том у него нет при себе разменной монеты, что толку от сокровища — им не расплатишься в дороге. Беда — такое же сокровище по сути своей, но что пользы от нее в качестве разменной монеты, хоть она и приближает нас к нашему дому — небесам». Единственное, что убеждает нас превратить слитки нашего горя в монету религиозного понимания, изрекает Донн, — это звон колокола, предвестник смерти.

Интересно, что Донн обратился ко взаимосвязи между слитками и монетой в качестве метафоры горя и искупления! Серебро постоянно меняло форму, перемещаясь по всему миру. В некоторых валютных зонах, таких как Китай, слитки были самой востребованной формой. В других валютных зонах серебро по закону имело хождение в виде того, что Донн называет «разменной монетой». В Испанской Америке это была монета королевства, реал. В Голландской республике, как мы уже видели, могли иметь хождение монеты разных стран, от реала до гульдена, в зависимости от предложения.

В торговой зоне Южно-Китайского моря можно было расплачиваться и серебром в виде слитков, и испанскими реалами. Когда 8 апреля 1623 года Виллем Бонтеке попросил двух китайцев с побережья Фуцзяни доставить свинину на его корабль, он дал им 25 реалов, и они охотно взяли монеты. Слитки тоже подошли бы, потому что китайцам нужно было только серебро, но у Бонтеке его не оказалось. Как и большинство европейских государств, Соединённые провинции запретили использование неотчеканенного серебра, чтобы контролировать объем денег в обращении. Если вы хотели платить серебром в Европе, оно должно было быть в монетах. Однако за этими историческими подробностями скрывается простой факт, что в 1623 году, когда Донн искал образы, чтобы выразить накопление горя, способное побудить грешников к благочестию, в его воспаленном разуме всплыл образ бесконечно накапливаемого сокровища, серебра.

Серебро и перевод. Одинокие острова и связанные континенты. Сочиняя эти тексты, Донн понятия не имел о том, что открывает двери в свой век, но вот они: случайные порталы, ведущие нас обратно в его мир. Подозреваю, что Донн, как и Вермеер, был настолько поглощен осмыслением собственного существования, что у него не было причин думать, что люди более поздних эпох захотят что-то найти в его работах Оба они боролись с настоящим, и этого хватало. Ни тот, ни другой не готовили досье для будущих историков. Конечно, мы ничем не отличаемся от них. Мы так же поглощены настоящим и также не замечаем дверей, которые оставляем открытыми для тех, кто придет после нас и, возможно, захочет разобраться в своем мире — мире, который мы не можем себе представить, — размышляя о том, откуда он взялся.