Рецепт по ГОСТу. Рагу для медведя - Фарг Вадим - Страница 2

Я смотрела в его тёмные глаза, цвета таёжного озера и видела там усталость человека, который слишком долго держал оборону в одиночку.

– Ну, тогда ей придётся очень постараться, – твёрдо сказала я, переплетая свои пальцы с его. – Потому что «второго раза» не будет. Я не позволю. Мы ей устроим такую «кухню», что у неё несварение случится.

Миша смотрел на меня несколько секунд, потом уголки его глаз собрались в морщинки. Он коротко, хрипло рассмеялся.

– Чёрт возьми, Вишневская. Иногда мне кажется, что ты опаснее любого медведя-шатуна.

– Приму за комплимент, – парировала я.

Атмосфера в комнате немного разрядилась. Миша наклонился ко мне, и я, повинуясь инстинкту, подалась вперёд, ожидая поцелуя. Но он замер в сантиметре от моих губ.

– Мне нужно проветрить мозги, – резко сказал он, отстраняясь.

Я моргнула, чувствуя себя так, словно у меня из-под носа убрали самое вкусное блюдо.

– Что?

– Проветриться, – повторил он, уже шагая к двери. Движения его стали резкими, порывистыми. – Слишком много…всего. Мне нужен воздух. Не скучай тут с купидонами.

Дверь хлопнула, и я осталась одна посреди безвкусной роскоши номера «Люкс». В комнате всё ещё витал запах Миши, который сейчас отчаянно пытался сбежать от своих призраков в ледяную ночь.

Я опустилась в кресло, где он только что сидел, и провела рукой по ещё тёплому подлокотнику. В голове крутилась одна мысль: он сказал, что ему нужно «проветрить мозги», но глаза у него были, как у зверя, который почуял кровь.

– Ничего, Миша, – прошептала я в пустоту, глядя на пухлого амура на потолке. – Проветривайся. А я пока наточу ножи. Война так война.

Ручка двери моего номера медленно, с противным скрипом, достойным фильма ужасов категории «Б», опустилась вниз. Я замерла, сжимая в руке единственное оружие, которое попалось под руку, тяжёлую фарфоровую статуэтку пастушки, чьё лицо выражало крайнюю степень дебильного восторга. Если это Лена вернулась добавить яда, то пастушка познакомится с её идеально уложенным затылком.

Дверь приоткрылась, и в проёме показалась лысеющая голова Пал Палыча.

– Марина Владимировна… – прошептал он, опасливо косясь вглубь номера, будто ожидал увидеть там засаду спецназа. – Можно? Миша… Михаил ушёл?

Я выдохнула, возвращая пастушку на полку и жестом пригласила директора войти.

– Заходите, Павел Павлович. Проветриться решил.

Пал Палыч бочком протиснулся в номер, стараясь ступать неслышно, хотя его ботинки предательски скрипели на паркете. Он огляделся и рухнул на стул, стоящий у стены.

– Выпить хотите? – спросила я, заметив, как у него дрожат руки. – В мини-баре есть коньяк. Судя по слою пыли на бутылке, он там стоит со времён Олимпиады-80, так что выдержка отличная.

– Нет-нет, – он замахал руками, но потом передумал. – А хотя… Давайте. Грамм пятьдесят. Для сосудов.

Я плеснула янтарную жидкость в пузатый бокал. Директор выпил залпом, занюхал рукавом пиджака и посмотрел на меня глазами побитого спаниеля.

– Марина Владимировна, это катастрофа, – выдохнул он. – Это конец. Елена Викторовна… она же не просто так приехала. Она же нас всех… в порошок.

– В муку, Пал Палыч, – поправила я, присаживаясь напротив. – В муку тонкого помола. А потом сделает из нас клёцки. Но вы-то чего так трясётесь? Вы директор, лицо официальное. Вас она, может, и не тронет. Сменит вывеску, а вас оставит скрепки перебирать.

Директор горько усмехнулся. В этот момент он вдруг перестал быть похожим на карикатурного чиновника и показался мне просто уставшим, испуганным пожилым человеком.

– Директор… – протянул он. – Эх, Марина. Какой я директор? Я так, флюгер. Куда ветер подует, туда и скриплю. А ветер здесь всегда дул со стороны Михаила Александровича.

Он снял очки и начал протирать их полой пиджака.

– Вы ведь знаете историю? Семь лет назад, я сюда пришёл простым бухгалтером устраиваться. Санаторий лежал в руинах, как после бомбёжки. Денег нет, отопления нет, крыша течёт. А Миша… он тогда только вернулся с Севера. Решил осесть, у него тут родня какая-то осталась. Бабушку кажется досматривал, не помню уже. Михаил выкупил долги санатория. На те самые «северные» деньги, что заработал на квартиру в Москве и на… – Пал Палыч запнулся, видимо, вспомнив про Лену, – …на жизнь. В Москву передумал возвращаться. Сказал, что я там один делать буду, и вложил всё сюда.

Я слушала, боясь перебить. Миша никогда не любил говорить о прошлом. Для него жизнь делилась на «до» льда и «после». Хоть этот эпизод был уже «после», всё равно молчал.

– Я тогда ему говорю: «Михаил Александрович, так вы теперь хозяин! Садитесь в кресло, командуйте». А он посмотрел на меня так, что мне захотелось под стол залезть, и говорит: «Нет, будешь ты директором. Свети лицом, подписывай бумажки, кланяйся комиссиям. А я буду… функционировать. Я уже на руководил, больше не хочу рисковать людьми».

– Человек-функция, – прошептала я.

– Именно, – кивнул Пал Палыч, водружая очки обратно на нос. – Он взял на себя всё, что нужно делать руками и головой, но так, чтобы никто не видел. Трубы, проводка, поставщики, ездил и со всеми договаривался, добился финансирования… Миша решал проблемы тихо, как тень. Ему нравилось быть никем. Простым завхозом, которого можно не замечать.

Директор подался вперёд, понизив голос до шёпота:

– Но сейчас… Я боюсь, Марина Владимировна. Не Лену я боюсь. Я Мишу боюсь.

Я удивлённо вскинула брови.

– Мишу? Нашего Таёжного медвежонка, который паукам имена даёт?

– Вы не видели его тогда, – Пал Палыч зябко поёжился. – Когда он понял, что наука для него закрыта. Он не кричал и не пил. Он просто работал. Сутками. Валил лес, таскал камни, ломал стены кувалдой. В нём столько силы нерастраченной, столько злости на судьбу было… Он её запер внутри, как бетонный саркофаг в Чернобыле. А Клюев сначала расшатал этот саркофаг, а теперь Лена приехала с отбойным молотком.

Он посмотрел на меня с мольбой:

– Если Миша сорвётся… Если он решит воевать с ней по-настоящему… Щепки полетят, Марина Владимировна. И до Москвы долетят, и нас с вами зашибёт. Он же если начнёт рубить, то не остановится. Он либо себя уничтожит, либо всё вокруг.

Я представила Мишу, каким видела всего полчаса назад. Спокойного, ироничного, но с глазами, в которых плескалась ледяная ярость.

– Ну, Пал Палыч, – сказала я, поднимаясь и расправляя несуществующую складку на юбке. – Тогда у него не было меня. А я, знаете ли, отличный мотиватор. Как-нибудь его успокою.

Я подошла к директору и положила руку ему на плечо. Пиджак у него пах выпечкой. Наверное, опять у тёти Вали на кухне пирожками утешался.

– Я его не для того приручала, чтобы он сейчас всё разнёс. У меня методы проверенные, где пряником, а где и сковородкой могу аргументировать.

Пал Палыч слабо улыбнулся, вставая.

– Вы сильная женщина, Марина Владимировна. «Стальная леди», как вас Люся называет. Может, и удержите. Только… Лена ведь знает, куда бить. Она его прошлое. А с прошлым воевать труднее всего.

Он ушёл, снова тихо прикрыв за собой дверь. А я осталась стоять посреди номера, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Пал Палыч был трусом, да. Но дураком он не был.

Мне вдруг стало невыносимо душно в этом «Люксе» с запахом старого ковра и чужих страхов. Я подошла к балконной двери. Она поддалась с трудом, осыпав меня хлопьями облупившейся белой краски. Холодный воздух ударил в лицо, обжигая щёки. Карельская ночь была чернильно-синей. Снег во дворе искрился под светом единственного фонаря. Вид был сказочным.

Я обхватила себя руками, жалея, что выскочила в одной блузке. Но уходить не хотелось. Я всматривалась в тёмную кромку леса, окружавшего санаторий плотным кольцом. Где-то там сейчас бродил Миша. После слов директора мне стало не по себе.

Интересно, что сейчас делал Михаил? Пинал сугробы? Орал на луну? Или просто стоял, прижавшись лбом к шершавой коре сосны, и пытался остудить тот пожар, который устроила в его душе бывшая жена?