Кларисса Оукс (ЛП) - О'Брайан Патрик - Страница 23

– Как только ты удалишься, я займусь изучением анатомии этой благородной рыбы – мистер Мартин, доброго дня – до того, как c ней начнут происходить какие-либо изменения.

– Доктор, вы не можете занимать палубу более получаса, – заявил Пуллингс. – Вы же знаете, сегодня праздник, и везде должно быть подобающе чисто.

– Мистер Рид, голубчик, – сказал Стивен. – Умоляю, сбегайте или даже слетайте вниз и попросите Падина принести мне большой набор инструментов для вскрытия, а затем на бак, и позовите девочек поучаствовать и оказать мне помощь, только пусть наденут старые грязные платья.

Но старые грязные платья как раз замочили, а о том, чтобы надеть новые, не могло быть и речи, поэтому на корму они явились голыми в чём мать родила, но их маленькие чёрные фигурки не вызвали никаких пересудов, потому что в эту ясную погоду они постоянно купались в таком виде. Девочки были ценными ассистентами – с их маленькими, изящными, но сильными руками, полным отсутствием брезгливости (при необходимости они могли даже перекусить сухожилие зубами) и способностью одинаково хорошо держать предметы пальцами как рук, так и ног, а также желанием угодить. Падин тоже очень пригодился, подтаскивая самые тяжёлые части, а главное отгоняя Дэвиса, корабельного кока, кока кают-компании, капитанского повара, мясника и всех их помощников, которые хотели поскорее унести с солнца причитающиеся им куски в более прохладные отсеки корабля или в засолочные чаны; потому как «в этих широтах, дружище, марлин подобен макрели – на первый день украшение стола, на второй – еда для бедных, а на третий – чистый яд».

Моряки уносились прочь со своими трофеями, едва анатомы выпускали их из рук; но при всей их расторопности им было далеко до Пуллингса. Тот уже отправил от лица кают-компании мистеру и миссис Оукс наилучшие пожелания и приглашение на обед, а Джек дал согласие присутствовать ещё даже до купания. Так что первый лейтенант должен был организовать подготовку к такому празднеству, которое вознаградило бы за вынужденную задержку, и в то же время обеспечить, чтобы корабль был при полном параде к высокоторжественному ритуалу салюта в честь Пятого ноября. Они с боцманом, конечно, припасли множество праздничных флажков и вымпелов, но прекрасно знали, что нельзя украшать рангоут до тех пор, пока на палубе не станет так чисто, что с неё можно будет есть, пока на пушках и их станках не останется ни пятнышка, во всех неокрашенных медных деталях корабля не начнет отражаться солнце, и не будет выполнен весь перечень задач, каждая из которых требовала кипучей деятельности.

В самом начале этих усердных приготовлений Стивен опустил пропахших рыбой девочек с борта в воду и проследил, чтобы они как следует отмылись. Узнав у Джемми-птичника, что их парадные платья готовы, он поспешил на корму, привлечённый запахом кофе, чтобы позавтракать с Джеком, который пригласил также Уэста и Рида. Трапеза была приятной, но слишком многое следовало успеть, так что морякам рассиживаться было некогда.

Стивен последовал за ними на палубу, но при виде творившейся там суматохи ретировался в свою каюту, где, выкурив маленькую сигару подальше от всей суеты, сел за стол и, поразмышляв немного, написал:

«Любимая, в детстве, когда я ещё писал на разлинованной бумаге, я обычно начинал письма словами «Надеюсь, у вас всё хорошо. У меня всё хорошо». Затем муза обычно меня покидала, но тем не менее у такого начала есть свои достоинства. Надеюсь, у тебя всё действительно хорошо, и ты счастлива, насколько это возможно.»

– Войдите, – крикнул он. Дверь открыл Киллик, который положил на стол парадный мундир Стивена, треуголку и саблю, со значением посмотрел на него, кивнул и вышел.

Стивен продолжил:

«Когда я в последний раз сидел за этим столом, то, если не ошибаюсь, рассказывал тебе о миссис Оукс; но думаю, я никогда тебе её не описывал. Это стройная, светловолосая женщина, чуть ниже среднего роста, худощавого телосложения, с серо-голубыми глазами и посредственным цветом лица, который, надеюсь, улучшится благодаря хинной корке и перхлориду железа. Её главная прелесть в превосходной непринуждённой манере поведения, в этом она схожа с тобой. Что же касается её лица – хотя, когда дело касается лиц, чем может помочь описание? Могу только сказать, что оно напоминает мне кошечку. Конечно, у неё нет ни усов, ни мохнатых ушек, но есть что-то такое в треугольной форме лица, посадке головы и раскосом расположении глаз. Его выражение хоть и скромное, но открытое и дружелюбное, даже подчёркнуто дружелюбное, как если бы она хотела добиться если не явного расположения, то по крайней мере общей симпатии. Этого, или даже и того и другого, она, несомненно, добилась; и любопытным доказательством служит тот факт, что, если некоторое время назад все матросы страстно хотели узнать, какие преступления или проступки привели её в Ботани-Бэй, то сейчас уже никто не беспокоит её грубыми намёками, которые она некогда пропускала мимо ушей с восхищавшей меня твёрдостью – думаю, это любопытство само себя исчерпало после того, как её стали воспринимать частью команды «Сюрприза». И вопрос вины и осуждения остался за бортом.

Она прекрасный собеседник, тут не может быть никаких сомнений – благодарный, искренне интересующийся морскими сражениями. При мне Уэст рассказывал ей во всех подробностях о бое при Кампердауне, и я уверен, что она не упустила ни одной детали. А ещё она не перебивает. Она никогда не перебивает! И в то же время я подчёркиваю, что в её поведении нет ничего развязного, вызывающего или соблазнительного, ничего похожего на флирт; она не поощряет обожание, и, хотя некоторые офицеры испытывают потребность говорить ей галантности, она не отвечает им в той же манере – никаких возражений или жеманства, просто вежливая улыбка. На самом деле, должен сказать, что в целом для неё самой её пол имеет гораздо меньшее значение, чем для тех, кто её окружает; и я говорю это со всей уверенностью, потому что я проводил с ней многие часы, например, всю послеполуденную вахту, которую нёс её муж, а я высматривал альбатроса Лейтема, или при случае почти целые ночи, когда внизу нечем дышать, а на палубе свежо. У нас мало общего: она почти ничего не знает о птицах, животных, цветах, и мало о музыке; она определённо начитанна, но синим чулком её назвать нельзя; и всё же мы приятно болтаем самым дружеским образом. Точно такие же разговоры днём или ночью я мог бы вести со скромным, приятным и вполне смышлёным молодым человеком, разве что немногие знакомые мне юноши вызывают столько доверия и настолько жаждут симпатии, и никто из них не способен отразить вторжение в своё личное пространство. И хотя её ни в малейшей степени нельзя назвать мужеподобной, я чувствую себя с ней так же свободно, как с мужчиной. Ты, вероятно, скажешь, что это потому, что я не Адонис, и это истинная правда. Но, если не ошибаюсь, так же обстоит дело и с Джеком, в те редкие моменты, когда он появляется, чтобы объявить начало нового дня, и с Дэвиджем, который общается с ней чаще, а оба они считаются привлекательными мужчинами. Том Пуллингс и Уэст, потерявший в плавании нос, ещё меньшие красавцы, чем я, но и к ним она относится с тем же дружелюбием. И к одноглазому Мартину так же, хотя он, бедняга, не всегда был благоразумен и видал обратную сторону луны, ту самую Медею, о которой я как-то давно упоминал.

Не знаю, было ли это неосмотрительное дружелюбие проявлением расчёта или всё-таки доброты. Мужчины, к сожалению, склонны неверно толковать подобное поведение – даже если оставить в стороне мужское тщеславие и самолюбие, боюсь, оно может вызывать у них нежные чувства. Нежные, но в отдельных случаях и что-то погрубее, а в каких-то и то и другое вместе: если уж на то пошло, леди оказалась на борту при весьма недвусмысленных обстоятельствах, а малейшие следы сомнительной репутации оказывают необыкновенно возбуждающее действие.

Наш дорогой Джек не остался равнодушным к её чарам, но держится отстранённо; к своему удивлению, я узнал, что он переживает о моём душевном спокойствии. Моём душевном спокойствии! Я наконец понял смысл его крайне туманных замечаний о человеческом счастье во вторник, когда он безмерно удивил меня тем, что продекламировал своим звучным голосом сонет, начинающийся со слов «Издержки духа и стыда растрата», гораздо выразительнее, чем можно было от него ожидать. Последние строки «Всё это так. Но избежит ли грешный Небесных врат, ведущих в ад кромешный?» он произнёс с восхитительным зловещим рокотом, как они того требуют, обычно втуне. Я был ошеломлён. И эти слова, яростные, бескомпромиссные, резкие, жестокие, отказывающие в доверии, странно отдались у меня в голове.