Кларисса Оукс (ЛП) - О'Брайан Патрик - Страница 28

– Господи, сэр, я не знаю, – растерялся Мартин. – А вы, доктор?

– Себи конфекцио дисколор[12], – ответил Стивен. – Налить вам ещё вина, коллега?

– Прошу прощения, сэр, – сказал Дэвидж, встав между Джеком и Пуллингсом. – Но через пару минут пробьёт восемь склянок, и нам с Оуксом надо сменить главного канонира на вахте.

– Боже, – воскликнул Пуллингс. – Вам и правда пора. Как быстро летит время! Но сначала надо выпить за новобрачных! Джентльмены, наполняйте ваши бокалы, пьём до дна за новобрачную – он поклонился Клариссе – и счастливчика! – кивнув Оуксу.

Все встали, раскачиваясь из-за волн, торжественно подняли бокалы и, сдвинув их под троекратное ура, выпили за Клариссу, затем повторили приветствие уже в честь Оукса, и финальная здравица, к которой присоединились и прислуживавшие матросы, переросла в громогласный рёв.

Когда общество разошлось, Стивен с Падином пошли к Риду, прочистили ему желудок с помощью сильного рвотного, раздели, вымыли и уложили обратно в гамак, хотя он был по-прежнему на три четверти пьян и очень несчастен. Стивен посидел с ним какое-то время, после того как Падин унёс ведро, тряпьё и одежду; в распоряжении Рида была вся мичманская берлога по правому борту, прямо напротив каюты Оуксов, и в свете качающейся лампы она выглядела весьма просторной. На «Сюрпризе» с давних времён был свой порядок распределения жилых помещений, а сейчас, когда морской пехоты на борту не было и сама команда стала меньше, корабельный плотник, боцман и главный канонир воспользовались свободным местом на носу и перебрались туда в отдельные каюты, личные треугольные закутки, так что две мичманские берлоги оказались почти изолированы друг от друга. Со стороны кормы у них находились переборка кают-компании и трап на опердек, с носа — отгороженное ширмами пространство, где спали матросы; а в широком проходе между ними была только капитанская кладовая, крепкая постройка высотой во всё межпалубное пространство, семь футов в ширину и пять в длину.

В какой-то момент Рид путано и бессвязно заговорил о миссис Оукс: он же так её любил, что теперь сердце наверняка разорвётся. Но наконец он заснул: пульс был ровным, дыхание спокойным. Стивен потушил свет и тихо вышел во мрак нижней палубы. Его внимание привлекло движение на противоположной стороне по левому борту от капитанской кладовой, тёмная фигура в мундире, которая тут же исчезла из поля зрения: было немного странно, что человек не окликнул его и не спросил, как там Рид. Но он не задумывался об этом, пока не начал подниматься по трапу рядом с дверью кают-компании и, взглянув налево, понял, что тот человек, должно быть, прячется за передней стенкой кладовой – только там его нельзя увидеть с трапа. «Было бы разумней проскочить вперёд за ширмы», – подумал Стивен. — «Это гораздо менее заметно, и гораздо проще объяснить в том невероятном случае, если потребуются какие-либо объяснения».

Он вскарабкался наверх, хватаясь за поручни обеими руками и зажав кольцо фонаря в зубах, потому что «Сюрприз» подпрыгивал как безумный, и чем выше доктор поднимался, тем сильнее качало.

Отбой был рано, потому что общего сбора сегодня не устраивали, и Стивен нашёл Джека Обри уставившимся в портик с подветренной стороны с заложенными за спину руками и мрачным видом. Капитан обернулся, его лицо просветлело, и он произнёс:

– О, вот и ты, Стивен. Кофе должны принести через пару минут, если, конечно, этот паршивец снова не опрокинул кофейник – «Сюрприз» сегодня немного своенравно себя ведёт. Смею предположить, ты присматривал за Ридом? Как он там, бедняга?

– Выживет, с Божьей помощью.

– Думаю, когда теряешь руку, места для вина остается меньше. Слышал, что адмирал Нельсон был очень воздержанным и – держись! – крикнул Джек. – Хватайся за рундук!

Он помог Стивену сесть в кресло со словами:

– Видит Бог, Стивен, ты чуть сальто не проделал. Надеюсь, ничего не сломал?

– Всё в порядке, благодарю, – ответил Стивен, ощупывая голову. – Не будь на мне парика, Мартину пришлось бы иметь дело с вдавленным переломом черепа. Джек, это был какой-то особенно дикий и причудливый прыжок.

– Боюсь, так случится ещё не раз из-за перекрёстных волн и усиливающегося ветра, который ещё не установился – меняется на три-четыре румба за то же количество минут. Тут уместны всякие банальности о том, что корабли, как женщины, непредсказуемы, если ты понимаешь, о чём я.

– Это был изрядный удар, —сказал Стивен, потирая макушку.

Тут вошёл Киллик с кофейником на изящном кардановом подвесе и двумя толстыми и тяжёлыми кружками для штормовой погоды, которые не раз сослужили свою службу в бурном море. Мгновенно осознав происшедшее, он громко и более нравоучительно, чем обычно, посоветовал Стивену внимательней следить за погодой — одна рука для себя, другая для корабля.

– И это ваш лучший только что завитый парик, – добавил он, забирая его. – Весь в клочья и грязный.

– Когда мы выпьем по чашке, я сниму парадное и пойду на палубу, – сказал Джек. – Мне кажется, сегодня слишком бурно для музыки, что скажешь насчёт партии в бэкгаммон[13]?

– С огромным удовольствием, – ответил Стивен.

Многие годы они играли в шахматы – примерно с равным успехом, но оба отчаянно не хотели проигрывать, поэтому играли с таким напряжением, что со временем это всё больше напоминало не развлечение, а мучение, а ещё чувство вины за победу над лучшим другом иногда перевешивало радость от выигрыша. Они также множество раз играли в пикет, но тут удача неизменно была на стороне Стивена, у него всегда оказывались лучшие карты и комбинации, так что играть стало скучно. В итоге они остановились на бэкгаммоне, потому что, с одной стороны, в этой игре очень многое зависело от бросания кубиков, так что проиграть было не так позорно, а с другой – она всё же требовала достаточного мастерства, чтобы победа приносила удовольствие. Помимо обычной доски для игры у них была и особая, рассчитанная на штормовую погоду, где шашки были снабжены штифтами, и Стивен расставил их задолго до того, как Джек вернулся — промокший и с волосами, облепившими лицо с одной стороны.

– Чувствую, ночка у тебя будет спокойной, – заметил он. – Ветер установился с зюйд-зюйд-оста, и, держа курс ост-тень-норд, полрумба к норду, мы двигаемся быстрее, чем в одном румбе от крутого бейдевинда; идём под нижними парусами и марселями с двумя рифами.

Он прошёл в галерею на раковине, чтобы обтереться, и вернулся со словами:

– Если барометр не лжёт, так продлится достаточно долго – долгосрочный прогноз, устойчивый, понимаешь. Шквал унёс мою шляпу, это была чертовски хорошая шляпа от Лока, но ради такого ветра не жалко хоть дюжины, даже с золотым галуном. Никогда ещё так не радовался, глядя на то, как падает столбик барометра, и это только начало.

– Ты очень умело скрываешь свою радость, друг мой.

– Нет, я счастлив, необыкновенно счастлив. Может, я выгляжу несколько меланхолично, да и чувствую себя так, потому что съел лишнего во время вашего прекрасного обеда, но в то же время клянусь тебе, я чрезвычайно рад этому ветру. Он может донести нас до самых островов Дружбы; в любом случае я собираюсь гнать корабль так, чтобы все матросы днём и ночью были при деле, действительно заняты. Никакого безделья и никаких раздоров. Думаю, твой черёд начинать.

К этому моменту и непрерывный стук волн в правую скулу фрегата, и движение корабля стали равномернее, пена и брызги пролетали над палубой через одинаковые промежутки времени; поэтому для слуха людей, привычных к шуму пятисоттонного корабля, который ветер несёт по неспокойному морю на скорости девять узлов, звуки тряски и бросания костей были уже вполне отчётливы, так же как и возгласы вроде «Единица и тройка», «Двойка и пятерка», «Только бы единица». Но через некоторое время Стивен заметил:

– Друг мой, ты думаешь совсем не об игре.