Казачий повар. Том 1 (СИ) - Б. Анджей - Страница 4

Осторожно заглянул в печь. Ухватился за чапельник. Сам-то я его всегда звал просто сковородником, но правильно именно так. Чапельник в казацкой хате был куда массивнее и длиннее, но принцип оставался тот же. Деревянная палка с крючком для сковороды и упором под стенку.

Сложил порубленные лук, картошку и сало в сковороду. Не просто набросал, а сложил аккуратно слоями: сперва сало, потом картошка, наконец лук. Нашел соль и немного перца, чуть-чуть присыпал сверху. Поднял сковороду чапельником и поставил в горячую печь. И в этот то момент, меня накрыло. Словно какая-то тёмная пелена упала на глаза.

И всё, что я мог видеть — это улыбающуюся буряточку Светку. Только вот одета она была не как юная повариха. В моей голове предстал образ старухи, морщинистой и дряхлой. Не знаю уж, как я понял, что это именно Светка. Может по добрым, чуть раскосым глазам. Старуха даже одета была странно — в тяжелый халат из плотной ткани и странного вида шапку. То ли вязанную, то ли из валяного войлока. С неё свисали вниз длинные плетеные жгуты, а спереди красовалась вышивка в виде раскрытых глаз. На шее, руках и ногах старухи болтались многочисленные амулеты, кольца и браслеты. Она вдруг ударила в бубен, и я услышал:

— Рада, что вы дома, Павел Валтасарыч!

Прошло лишь мгновение — и странное видение исчезло.

Тряхнув головой, я приподнял чапельник и снял с него сковороду. Затем закрыл печь и уселся рядом. Просто на корточки. Мне нужно было прийти в себя после случившегося. Ладно уж, нечего удивляться кратковременной галлюцинации после того, как сам перенесся в молодое тело. Не понимал другое — почему я сразу же узнал в той старухе Светку? И ведь не ошибся, похоже, она и вправду назвала меня так, как делала только Светка.

— Мить, ты что это вместо меня взялся готовить? — услышал я обеспокоенный голос матери.

Я поднялся на ноги и подошёл к семье. Все сидели на одной лавке. На коленях у Пашки лежала какая-то дудочка. Вот в чём — в чём, а в музыкальных инструментах я никогда не разбирался. Ни в прошлой жизни, ни в этой.

Сидели все в ряд, словно ожидая чего-то. Я занял место на лавке рядом с матерью, приобнял её за плечи. Женщина не стала снова плакать, а вместо этого затянула грустную песню. Пашка тут же начал играть. Я закрыл глаза, слушая их.

Мне была неизвестна эта песня. После первых строк, спетых матерью, вступили и сёстры. Я думал, что смогу просто насладиться чужим пением. Но в какой-то момент, видимо, потерял концентрацию. Рот Димы — настоящего Димы — сам открылся, и я подхватил песню.

Не знаю уж, как долго это продолжалось. Я чувствовал себя как человек, который сперва плыл на лодке, а потом отложил вёсла. Улёгся на дно той самой лодки и позволил течению нести себя. Закрыв глаза и наслаждаясь давно забытым моментом единения с матерью.

Мы спели три или четыре песни. Потом разом замолчали и ещё несколько минут просто сидели вместе на лавке.

Я вдруг встрепенулся — каким-то неясным чутьем понял, что картошка уже готова. Это было странно, обычно в печи пища томится подольше. Но я решил довериться этому странному наитию.

Поднялся на ноги, осторожно коснулся губами макушки матери и потопал к печи. Картошка действительно была уже готова. Схватившись снова за чапельник, вытащил сковороду. Запах стоял восхитительный. Высыпал содержимое в котелок с пшеном, тщательно перемешал.

Пашка помог разложить кулеш по деревянным мискам и сам посыпал сверху какой-то зеленью. Мать принесла хлеб и разломала его на несколько кусков, положив по паре каждому. Я взялся за ложку, и все тут же уставились на меня. Словно я сделал что-то не так. Пришлось пару секунд подумать, прежде чем я осознал: молитва! И раз я старший в доме, то и молитву должен был читать я.

На ум шёл только «Отче наш», потому что там были строчки про «хлеб наш насущный». Но то, что осталось от памяти настоящего Димы, отчего-то сопротивлялось. Тогда я закрыл глаза, позволив прежней памяти бессознательно вспомнить нужные слова. И мои губы сами собой произнесли:

— Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животно благоволение.

Семья тихо повторила за мной, а после молитвы мы принялись за кулеш. Он буквально таял во рту. Ни одна духовка не позволит пище напитаться своим соком так же, как настоящая русская печь!

Однако же, я почувствовал и нечто странное. Словно с каждой ложкой мои руки и ноги наливаются какой-то неясной, неестественной силой. Это же почувствовал и Пашка. Он глянул на меня с сомнением и тихо шепнул:

— Старшой, ты с махоркой кулеш варил?

— Я что, дурак по-твоему?

— Чувствую себя странно…

Я пожал плечами. Размышлять об этом совсем не было времени. Как только я прикончил свою миску, в дверь хаты постучали. Я поднялся из-за стола и пошёл открывать. На пороге стояли мои приятели — Степан и Фёдор.

— Готов? — спросил Федя, с некоторым беспокойством.

— Всегда готов! — бодро, как советский пионер, хохотнул я в ответ. Но молодые казаки, конечно же, отсылочки не оценили.

Через минуту я уже вышел из дома. С семьей не прощался — ни к чему им лишние переживания. Мы с друзьями направились к быстрому и широкому ручью, что находился за деревней.

Драться решили без свидетелей, всё-таки не Троица. Да и вообще, бой был совсем не праздничный. Скорее попытка в последний раз свести старые счёты.

Вокруг ручья пахло хвоей и травами. Местами рос багульник — он уже цвёл и потому был лилово-розовым. Над нами нависало безоблачное, холодное синее небо. Ручей раздваивался, преломляясь о гигантский, покрытый мхом, валун. После этого уже два потока текли на юг, образуя удобную и давно вытоптанную бойцами площадку. В том месте, где обычно дрались, расстояние между рукавами было метра три.

Гришка с двумя его друзьями уже ждали нас там. Они усмехались, разминались, перешучивались. Но всё веселье сразу затихло, когда я подошёл вместе с Фёдором и Степаном. Пару секунд мы просто смотрели друг на друга, ничего не говоря. Потом Григорий плюнул на землю и вышел вперед. Каким бы неприятным человеком он ни был, но строго соблюдал наши устои. Я вспомнил, что настоящий Дима именно за это сохранял к нему хоть какое-то уважение.

Тогда я тоже вышел на вытоптанную площадку. Приятели Григория затихли и только смотрели на меня исподлобья. Сам Гришка сунул руки в карманы и спросил:

— На ломка или на кулаках?

— На кулаках, конечно, — усмехнулся я.

Бороться, ухватившись за пояса друг друга, мне совсем не хотелось. Нужно было преподать Гришке урок.

Казак осклабился и засучил рукава. Я проделал то же самое. Память Димы подсказала: проигрывает не тот, кто упадёт, а тот, кто переступит за ручей.

Я поднял руки перед лицом, в классической боксерской стойке. Гришка чуть согнул ноги и отклонил корпус назад. Мы начали сближаться.

Я шёл ровно, а мой противник слегка раскачивался из стороны в сторону. Ему была важна инерция, какой-то свой ритм. Он не «танцевал». Наоборот, пытался запутать меня, не дать понять, откуда полетит первый удар. Поэтому первый удар нанёс я.

У меня со школы был неплохой прямой правый. Батя поставил — учил меня дома на лапах, плюс немного спарринговали, без лишнего травматизма. Не скажу, что я стал каким-то профессионалом в боксе или уличных драках. Просто имел минимальную базу и вполне мог за себя постоять. На протяжении моей достаточно долгой жизни это умение пригождалось многократно, спасибо бате.

Разумеется, в кулачном бою важны не только знания, но и мышечная память тела. Хотелось надеяться, что у Димы тоже имелись какие-то боевые навыки и более-менее поставленный удар. Но тут уж пока не проверишь — не узнаешь. Как бы там ни было, силы у парня — хоть отбавляй. Куда больше, чем у моего предыдущего, уже одряхлевшего, тела.

Я выбросил руку вперед, попытавшись вложить в удар не только силу, но и, в первую очередь, скорость. Однако сразу же почувствовал разницу — получилось недостаточно хлестко. Молодое тело Димы не было готово к настоящему боксу — движения казались мощными, но слишком скованными, зажатыми. Под такие удары хоть и нельзя подставляться, но уходить от них опытному бойцу не слишком трудно.