Совок 16 (СИ) - Агарев Вадим - Страница 48

Она недоверчиво посмотрела на меня сбоку, стараясь опять заглянуть в глаза.

— Вы так говорите, будто уже пробовали жить в семье! Вы же еще совсем молодой!

— Чего я только в жизни не пробовал! — уклонился я от прямого ответа, чтобы не отталкивать от себя даму. — Поверьте, Алла, моя внешняя молодость, это всего лишь внешняя оболочка. Декорация! — решил я, что откровенность моя настолько неправдоподобна, что опасаться разоблачения не стоит.

— Мужчины всегда смешно рассуждают о женитьбе, — сказала она. — Будто их там сразу в кандалы заковывают и на цепь сажают!

— Увы, душа моя Алла, цепи бывают разные. Иногда они даже совсем не выглядят цепями, — высказал я вслух свои тягостные раздумья относительно брачевания. — Чаще всего всё начинается с совместно нажитого чайника, ковра или вопроса: «А чего ты опять так поздно?»

— А у вас, значит, поздно, это всего лишь издержки профессии? И больше ничего? — с неподдельным интересом взглянула она на меня.

— У меня поздно, это не только круглосуточная работа, но и моя свобода, — в который уже раз пожал я плечами. — И вообще, у нас, в роду Корнеевых, есть одна фамильная особенность! И особенность эта очень редкая, Аллочка! Мы, Корнеевы, чтоб вы хорошо понимали, в неволе не размножаемся!

Она ничего не ответила, но уголками рта снисходительно улыбнулась. Это уже был тот уровень разговора, где женщина не просто слушает тебя, а примеряет на своё внутреннее пространство. И вот здесь, если ты даже умный, но пока еще молодой и половозрелый дурак, то запросто можно увлечься и заиграться. Вплоть до необратимых последствий. А если ты человек неглупый, проживший достаточно долгую жизнь, то шанс у тебя есть. Чтобы ценить свободу выше неправильно полученных удовольствий, включая и плотские, приходится вовремя напоминать себе кое о чем. О том, например, что любить женщин искренне и нежно, это одно. А связывать их своим непрерывным присутствием в их жизни, это совсем другое. Поэтому избегать безоговорочной капитуляции, официально оформленной через ЗАГС, я буду до последнего. Сознательно и не из трусливого малодушия, а исходя из своего прежнего житейского опыта. Я слишком много видел несчастных мужиков. Которые, как и все счастливцы, начинали своё семейное плавание в бескрайней и непреодолимой нежности к той единственной, и неповторимой. А заканчивали это романтический круиз пошлейшей квартирной каторгой. И нежеланием идти домой после службы. С постоянным ощущением того, что их собственная жизнь давно уже числится по чужому социально-бухгалтерскому учёту. Мне такое счастье пока не нужно. Я и государству-то свою свободу сдавал и сдаю во временное пользование с глубочайшим неудовольствием. В обеих своих жизнях. Что уж тут говорить о ЗАГСе…

Мы проходили вдоль торца кирпичной пятиэтажки. И я как раз собирался мягко вернуть разговор к неприятному Алле Морозову, когда из дворовой темноты вылез до этой минуты незнакомый мне персонаж.

Невысокий, крепкий и в распахнутой куртке. Но главное, что я отметил — на тяжелом и не очень интеллигентном лице у этого мужичка отчетливо читалось то, что он бывший сиделец.

— Здравствуй, Аллочка! — поздоровался он с гражданкой Черненко. И сделал он это, почему-то глядя не на неё, а на меня. — Гуляем, значит?

Алла побледнела, отпустила мою руку и отшатнулась от меня, как от прокаженного.

— Василий! Зачем ты пришел⁈ Ты опять за старое? — тихо проговорила она. — Мы же договорились!

Но вновь прибывший поклонник Василий её уже не слушал. Он уже завёлся.— Ты кто такой есть? — спросил он, продолжая злобно сверлить меня глазами.

— Я Корнеев. Из милиции. Уголовный розыск, — не стал партизанствовать я, изображая стойкого молчуна, — А ты кто таков?

— Мусор⁈ И сюда пролезли! Знаю я вашу паскудную породу, — накачивая себя классовой ненавистью, взревел он. — Сначала к чужим бабам под юбку лезете, затем порядочным людям в душу… А потом и чужую жизнь своими сапогами топчете, как и когда вам захочется! — всё больше и дальше в своём душевном расстройстве расходился бузотёр.

— Эк, как тебя разобрало! — оценивая внезапно появившееся препятствие, бросил я короткий взгляд по сторонам, высматривая возможных ассистентов агрессора. — А ты, я смотрю, еще и философ? — усмехнулся я. — Только почему-то очень грубый. Что, так и не воспитали тебя у «хозяина»?

Мои слова возмущенно кипящего разума достигли. В драку негодующий Васятка кинулся сразу. По-дворовому. То есть, без красивых стоек и без долгих сопутствующих речей. Подступил ко мне он резко и левой рукой схватил меня за лацкан пиджака. А правым кулаком, чуть было не задев стену, размашисто попытался заехать в лицо. Я почти успел отклониться. Но кулак Отелло из голодного Поволжья всё же скользнул по моей скуле. На второй замах я шанса семейному дебоширу не дал.

Красиво, а, тем более, на улице дерутся только непроходимые и генетически потомственные идиоты. Или в кино про шпионов и про примерных советских милиционеров. Нормальный же опер, это, как правило, существо, мыслящее здраво, рационально и прагматично. Поэтому он в таких случаях старается выключить проблему быстро. Вот и я не стал умничать, и кривляться. А коротко, почти без замаха, заехал носком своего ботинка туда, где у половозрелого мужчины хранится его стратегический запас мужественности и уверенности в себе. Попал хорошо. Злобствующий Василий сложился с тем жалобным стоном, который все взрослые самцы в таких случаях всегда издают одинаково. Независимо от вероисповедания, наличия у него судимости или партийной принадлежности. Не опасаясь противодействия, я взял его за ворот и приподнял с колен. Как Владимир Владимирович Россию. И точно также, без какого-либо сострадания впечатал лбом в стену. Возведённая советскими зодчими кирпичная кладка выдержала. Как, впрочем, и дубовая голова неизвестного мне прежде мавра по имени Василий.

— Ещё? — спросил я, на всякий случай не выпуская из рук шкирки стенобитного Базилевса.

Скандалист хрипел, сипел и пускал носом красные пузыри. И, если верить его сверкающим зерцалам, ненавидел меня уже гораздо сильнее. Но стабильнее. И за всё сразу. Прежде всего, думаю, за уведённую из его стойла Аллу. Потом уже за моё милицейское происхождение, за тихий осенний вечер и, в немалой степени, за свои напрочь отбитые яйца.

— Сука… — наконец-то смог выдохнуть временно обезъяиченный советской милицией гражданин.

— Сам уже знаю, — согласно кивнув головой, тихо ответил я, глядя в сплющенное лицо соперника по брачным боям. — А я Корнеев. Из уголовного розыска. А ты, я так понял, из потомственных интеллигентов?

Алла Сергеевна Черненко стояла рядом. Безмолвная, как арктическая льдина и белая, как больничный потолок.

— Господи… Василий… Это же по делу! — простонала она пойманной в браконьерские сети белухой.

— Не волнуйтесь, — успокаивающе сказал я ей. — Я ему ничего жизненно-важного пока не порушил. Только немного подсократил его дворянскую самоуверенность.

А дальше всё пошло наперекосяк. Моя, внезапно появившаяся вместе с Васей проходная версия, начала трещать. По всем, еще толком так и не прошитым швам. Потому что гневливый сверх всякой меры Базилевс оказался не засадным полком, а обычным ревнивым дебилом. С классово-лагерной неприязнью ко всем ментам и тяжёлой наследственной тупостью. Это не заговор. Не хвост. И не контрмера. И даже не фонарь, и не аптека. Но это были двор и женщина. И дикая ревность. Короче, это была обычная и вульгарная житейская пошлость. Самая распространённая разновидность человеческой бытовой глупости.

Объяснения всё же состоялись и были они, к счастью, недолгими. Потому что по существу.

— Я думал, ты к ней… — под конец прений прохрипел искатель женского тепла и взаимности.

— Если бы я к ней, — аргументированно возразил я, — То ты бы меня так поздно здесь не встретил.

Расслышав озвученную мной прикладную логику, Алла вспыхнула и бросила на меня быстрый взгляд. И снова обернулась к ревнивцу.

— Замолчи! Между нами и так ничего не было, а теперь и дружба закончилась! — сверкая в сумерках кошачьими глазами, с жаром бросила она временно кастрированному Васисуалию. Который, как выяснилось, оказался самозванцем и никаких прав на Аллу Сергеевну не имел изначально.