Год 1991-й. Вторая империя (СИ) - Михайловский Александр Борисович - Страница 41

— Я вас поняла, — ответила геноссе Бергман. — А сейчас давайте вернемся к основной теме нашего разговора, Германии девяносто первого года. Мне кажется, что это мой родной мир* и потому я чувствую его особенно остро. А острее всего я ощущаю боль и смятение родной для меня восточной Германии, которую вместо обещанного объединения просто беспардонно оккупировали, не скрывая при этом глумливого торжества над поверженным врагом.

Примечание авторов:* Е сли посчитать количество дней в мире Содома, прошедших с момента того первого разговора, потом добавить их к дате отбытия Бригитты Бергман из родного мира (двадцать пятого июня девяностого года), приплюсовать две-три недели зазора между временем прибытия в мир Подвалов и моментом ее передачи с рук на руки из Тевтонбургского гестапо в распоряжение товарища Серегина, то с вполне приемлемой точностью получается первая неделя января девяносто второго года.

— Скорее всего, это действительно так, — подтвердил я. — Совпадение по срокам получилось просто поразительным. Я думаю, что Патрон услышал мое обещание вам вернуться в родной мир и отомстить и пошутил в свойственной ему манере. Хотели, мол, родной мир Бригитты Бергман, получите и распишитесь в ведомости…

И как раз в этот момент мои слова были прерваны раскатами отдаленного грома, подтвердившего эту вполне очевидную догадку. Дождавшись пока стихнет последний отзвук, ибо негоже перебивать Патрона, я сказал:

— Да, геноссе Бергман, и на вашей улице тоже пришло время собирать камни. Помимо всех прочих ваших обязанностей с этого момента вы мой главный научный и кадровый консультант по теме Германии девяносто второго года. Имейте это в виду. И еще. Силовое обеспечение операции по эвакуации ваших товарищей из тюрем и следственных изоляторов составят люди генерала Гордеева. Но это так, на всякий случай. Время шуметь по-крупному в центре Германии еще не пришло. Все должно быть точно так же как месяц назад в «Матросской тишине». Тихо пришли, тихо ушли, а политических заключенных и след простыл. Но это только верхушка айсберга. Как следует из данных орбитальной сканирующей сети, процентов девяносто ваших товарищей так сказать рядового состава находятся под арестом прямо у себя дома. Для того, чтобы разместить за колючей проволокой сто тысяч врагов нынешнего проамериканского режима понадобилось бы заново открыть несколько таких лагерей как Дахау, что считается совершенно нежелательным, ибо подобный поступок заляпает светлый облик мадам демократии. Этих людей, в том числе и потерявших здоровье ветеранов, потребуется по одному собирать из их домов, что потребует буквально чрезвычайных усилий…

— Как мне кажется, Сергей Сергеевич, вы излишне усложняете задачу, — вздохнула Бригитта Бергман. — Сначала надо освободить тех наших товарищей, что томятся за решеткой, потом одним стремительным ударом снести головку западногерманского государства и только затем, не спеша, собирать к себе всех остальных, не забывая никого и ничего. Или у вас совсем другие планы и между первым и вторым этапом намечается значительный интервал?

— Нет, — ответил я. — общий план у меня как раз такой, как вы описали ибо, если затягивать дело, можно доиграться черт знает до чего. Ваши руководящие товарищи в основном нужны мне здесь для того, чтобы с самого начала комплектовать из них временные руководящие органы освобожденной Германии. Мне крайне не хотелось бы привлекать для этой задачи людей со стороны, ибо они не знают местной специфики и не чувствуют вкуса времени. И вообще такое было бы неправильным в принципе, выправлять ситуацию должны исключительно местные уроженцы.

— Наша Германская Демократическая Республика рухнула не столько из-за внутреннего предательства и даже не из-за господина Горбачева, сколько по причине хронических, будто застарелая мозоль, экономических трудностей, — с горечью произнесла моя собеседница. — А в конце эти трудности превратились в сплошной кошмар, из-за чего народ от нас побежал толпами, частью через Австрию и Чехословакию, частью напрямую через границы с ФРГ и Западным Берлином.

— И без специального экономического образования понятно, что индустриально развитые регионы не в состоянии обеспечивать себя продуктами питания, — сказал я. — Поставщиком продовольствия в ГДР и основным покупателем восточногерманских промышленных товаров по замыслу товарища Сталина должен был стать Советский Союз. Но у нас сперва случился развитой волюнтаризм со всеми его прибабахами, под корень покосившими сельское хозяйство так, что продуктов питания стало не хватать и на собственные нужды. Потом, во времена «застоя» это положение только ухудшалось и к тому же московские товарищи, ударившиеся в правый оппортунизм, продали, то есть предали вас в ходе знаменитой сделки «газ-трубы», в результате чего газопровод из Сибири в Западную Европу прошел через Чехословакию и Австрию, а ГДР осталась и без дешевых энергоносителей. Могу вас заверить, что в мирах под моей ответственностью ничего подобного не повторится и не случится снова, внешняя блокада будет прорвана, Советский Союз, а в данном мире Вторая империя, станут Германии полноценным экономическим партнерами, в силу чего былые экономические трудности полностью канут в Лету. Дело только за качественным германским руководством, чтобы оно не встало торчком против необходимых перемен, потому что они не соответствуют догмам марксизма-ленинизма и не стало бы сливать в сортир полученные успехи, потому что на Западе так не делают. Все что мы с вами сделаем должно работать века, а не вылететь в трубу при первой же перемене политической конъектуры. Было уже такое и в нашем прошлом и в вашем будущем.

— Да есть у нас и совсем упертые товарищи и те, кто нам совсем не товарищи, — хмыкнула геноссе Бергман. — Насмотрелась я на таких вблизи, когда у нас все разом полетело в тартарары.

— Вот именно, — подтвердил я. — Из бывших высших руководителей ГДР у нас сейчас в шаговой доступности имеются три человека. С Эрихом Хоннеккером по счастью ничего делать не требуется, потому что в Москве мы перевернули все с головы на ноги еще до того, как Горбачев с Ельциным успели выдать этого человека западногерманским властям. Однако в качестве делового партнера этот мастодонт брежневской эпохи нам категорически не годен. Персональная пенсия, курс лечения у Лилии, гарантирующий еще лет двадцать жизни, и после этого мы геноссе Хоннеккеру больше ничего не должны. Товарищ Эгон Кренц в качестве потенциального имперского Наместника всея Германии выглядит для меня гораздо перспективнее. А вот подозрительно непотопляемого господина Грегора Гизи необходимо брать за жабры и трясти со всей пролетарской ненавистью, тем более, что он пришел во власть из среды либеральных диссидентов, а это явление подозрительно само по себе.

— Да, — подтвердила Бригитта Бергман. — По поводу последнего руководителя Германской Демократической Республики вы совершенно правы. На него у меня имеются компрометирующие сведения, полученные при глубоком ментаскопировании месье Горбачева и его мадам. Этот швайнехунд (имеется в виду Горбачев) шагу не мог сделать, не посоветовавшись при этом со своей половиной. Брать и трясти это как раз то, что доктор прописал. Что касается товарища Эгона Кренца, то делать на него ставку прямо так сразу я бы тоже не стала. Если вам интересно мое мнение, то нам больше подойдет мой бывший начальник Эрих Мильке, которого среди своих мы называли «красным пруссаком». Как и меня, Призыв пробьет его при первой же установочной беседе, после чего вы будете иметь лучшего Наместника, какого только можно найти среди местных кадров.

— Ну что же, — сказал я, — если Эрих Мильке станет моим Верным, тогда вопрос с Наместником будет решен сразу и бесповоротно.

Некоторое время Бригитта Бергман молчала, потом, как бы нехотя, произнесла:

— Знаете что, товарищ Серегин, мы немцы такие люди, которым состояние Верности необходимо для нормального существования. Когда у нас не было своего общенационального государства, мы преданно служили австрийским императорам, русским царям и британским королям. Потом немецкая нация последовательно была влюблена в Вильгельма Первого, Отто фон Бисмарка, Вильгельма Второго и Адольфа Гитлера. Этот величайший из всех мизераблей использовал эту нашу особенность для исполнения своих злодеяний. Его главный оппонент товарищ Сталин тоже вызывал к себе чувство преданности, но он относительно быстро умер, а на его месте оказался такой урод, на которого глаза бы мои не глядели…