Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт - Страница 43

С каждой добавленной деталью я чувствовала, что становлюсь более плотной, меньше похожей на призрака и больше на женщину, которой была раньше. Вот почему я совершала этот ритуал каждый день: не просто чтобы вспомнить имена, но чтобы удержаться за специфические, уникальные детали, делавшие каждого человека реальным. Чтобы сохранить мир, который, как думал Вален, он уничтожил.

Ноги дрожали от истощения, наконец восстав против непрерывного движения. Я пошатнулась, оперлась о стену и медленно сползла на пол. Дыхание было поверхностным, сердце колотилось так, словно я пробежала много миль, а не мерила шагами пределы камеры, которая вдруг показалась еще меньше, чем раньше.

— Лайса, — начала я снова, полная решимости поддерживать ритуал, несмотря на физическую усталость. — Изольда. Дариус. — Имена вырывались едва слышными выдохами, каждое несло в себе тяжесть того, что я боялась потерять.

Я прижала ладони к закрытым глазам, видя, как искры света пляшут во тьме — ложные созвездия, вселенная, заключенная в моем черепе. Неужели так начинается безумие? С медленного растворения памяти, стирания границ между тем, что было, и тем, что могло бы быть?

Нет. Я не допущу этого. Не тогда, когда Лайса все еще может быть в опасности. Не тогда, когда планы Валена остаются неясными. Не тогда, когда какая-то крошечная часть меня все еще горит желанием вернуть то, что было отнято.

Я открыла глаза, и темнота моей камеры была не менее абсолютной, чем когда я их закрывала. Но что-то во мне изменилось — тонкая перестройка, словно сломанная кость встала на место. Я была больше, чем эти имена, которые я произносила. Больше, чем дочь, сестра, подруга, любовница. Больше, чем пленница. Я была суммой сделанных и несделанных выборов, нереализованного, но не угасшего потенциала.

— Я Мирей, — прошептала я еще раз, и на этот раз имя резонировало с чем-то более глубоким, чем память. Это была личность, очищенная до своей сути, истина, существовавшая независимо от обстоятельств или положения. Даже если все остальное будет отнято, эта сердцевина останется, упрямая и неизменная.

Я не позволю нам исчезнуть. Я буду держать наши имена близко к сердцу, повторять их, пока они не отпечатаются не просто в памяти, а в самом костном мозге. По крайней мере, это было в моей власти.

В темноте камеры, в компании лишь отдаленного капанья воды и звука собственного дыхания, я продолжала свою вахту против забвения. Имена стали мантрой, молитвой, вызовом.

Лайса. Изольда. Дариус.

Снова, и снова, и снова, пока слова не потеряли свой индивидуальный смысл и не стали просто звуком — барьером против пустоты, грозящей поглотить меня. Пока истощение наконец не взяло свое, и я не провалилась в беспокойный сон с их именами на губах, привязывающими меня к миру, который, как я боялась, я больше никогда не увижу.

Радость

Воспоминание раскрылось, как цветок, распускающийся весной — взрывоопасно в своей внезапной красоте, цвета насытили мой мысленный взор так, что я почти почувствовала тепло того давнего солнца на своей коже.

Я была уже не в камере, а стояла на гравийной дорожке, петляющей по королевским садам Варета; мои восьмилетние ноги нервно переступали в туфельках, которые жали пальцы. Воздух пах розами и свежескошенной травой — так непохоже на сырость моей тюрьмы, что на мгновение у меня закружилась голова от этого сенсорного изобилия, хотя я знала, что оно нереально. Драгоценное воспоминание, которое я сохранила, как насекомое в янтаре, — идеальное и неизменное.

Сады всегда были моим убежищем, единственным местом во дворце, где я могла спрятаться от косых взглядов и приглушенного шепота, преследовавших меня по коридорам. Здесь цветам было все равно, кем была моя мать или почему мои глаза отливали серебром при определенном освещении. Здесь я могла притвориться, что нахожусь на своем месте.

Я погрузилась глубже в воспоминание, отдаваясь его притяжению. Гравий хрустел под ногами — звук настолько отчетливый и осязаемый, что он заякорил меня в этом моменте из прошлого.

Тот конкретный день выдался ясным и светлым, небо было невозможного синего цвета, которое, казалось, насмехалось над серыми каменными стенами дворца. Я сбежала от своих наставников, ускользнув во время смены уроков, когда никто толком не помнил, чьей обязанностью я являюсь. Это случалось часто — эти небольшие пробелы в надзоре, — словно сам дворец вступал в сговор, чтобы забыть обо мне. Обычно я приветствовала эти моменты свободы, но они приходили со своей собственной специфической болью, напоминанием о том, что мое отсутствие оставалось незамеченным, не оплакиваемым.

Королевские сады были разделены на секции, каждая из которых была замысловатее предыдущей. Ближе всего ко дворцу располагались регулярные сады с их геометрическими узорами и тщательно подстриженными живыми изгородями — физическое воплощение придворной жизни с ее жесткими структурами и границами. Дальше лежал розарий, где в летнем воздухе кивали бутоны всех оттенков — от бледно-розового до глубокого багрового. И еще дальше — мое любимое место… дикий сад, где местные растения росли в тщательно культивируемом хаосе, контролируемая дикая природа, которая напоминала мне сказки, рассказанные няней о моей матери и лесе, где отец ее нашел.

Теперь я, в детстве, брела к этой более дикой части сада с нарочитой осторожностью человека, пытающегося остаться незамеченным. В тот день на мне было простое синее платье, чья скромность резко контрастировала со сложными нарядами придворных дам, которые иногда прогуливались по садам под руку с дворянином. Мои темные волосы были туго заплетены в строгую прическу, на которой настаивали служанки отца. «Дочь короля не должна выглядеть дикаркой», — говорили они, дергая меня за волосы так, что наворачивались слезы. Но в тот день одна темная прядь выбилась, танцуя на моем лице под легким ветерком, и на этот раз я не стала ее убирать.

Я любила свой сад. Высокие наперстянки, кивающие своими пятнистыми колокольчиками, ленивый дрейф шмелей, пьяных от нектара, тайные пространства между кустами, где шуршали мелкие существа. Это было место жизни, яркое и настойчивое. Я чувствовала запах богатой земли и растущих растений — запах, который мое тело помнило даже тогда, когда мой разум затуманивался отчаянием.

Обогнув изгиб дорожки, я вышла на небольшую поляну, где под плакучей ивой стояла каменная скамья. Ее ветви создавали зеленый занавес, скрытую комнату, которая всегда казалась моим личным святилищем. Я скользнула между свисающими ветвями, готовая занять свое обычное место… и обнаружила, что оно уже занято.

На моей скамье сидел ребенок, болтая маленькими ножками, которые не доставали до земли. Солнце путалось в волосах цвета меда, уложенных в сложные локоны и украшенных венцом из плетеного серебра. Ребенок был одет в тунику из бледно-зеленого шелка, расшитую серебряной нитью узорами, напоминающими лозы и листья. Отпрыск заезжего вельможи, не иначе. Дети варетского двора никогда не играли в садах в одиночестве.

Я заколебалась, готовясь отступить, пока меня не заметили. Вторжения приводили к вопросам, вопросы вели к разоблачениям, а разоблачения неизбежно приводили к тому моменту осознания, когда дружелюбие сменялось отстраненностью, когда легкие улыбки стягивались в вежливость, слишком заученную для детского лица. Я испытывала это достаточно часто, чтобы предвидеть шаблон.

Но прежде чем я успела сделать шаг назад, ребенок повернулся и увидел меня. Глаза цвета осенних листьев расширились скорее от интереса, чем от тревоги.

— Привет! — Приветствие прозвучало легко, сопровождаясь улыбкой, обнажившей отсутствие переднего зуба. — Ты тоже прячешься?

Вопрос застал меня врасплох.

— Я не прячусь, — сказала я машинально, хотя, конечно, по-своему пряталась. — Я иногда сюда прихожу. Это мое… — Я одернула себя, не смея заявить права на это место. Даже в восемь лет я знала, что не стоит заявлять права собственности на что-либо во дворце.