Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт - Страница 74

Мой предвестник долго молчал, словно обдумывая мои слова. Я задавалась вопросом, думает ли он о той части меня, которой владел он, о том, как он сказал мне, что это единственная часть меня, которая имеет хоть какое-то значение.

Когда он заговорил снова, его голос смягчился. Не стал совсем теплым. Но и не был холодным. Глухота сменилась чем-то более тихим.

— Тогда расскажи мне о жизни, которая у тебя была до этой камеры. Кем ты была, когда полностью принадлежала самой себе?

Этот вопрос застал меня врасплох настолько, что я даже не знала, что сказать. Прошлое, казалось, принадлежало совершенно другому человеку — призраку, который бродил по залам дворца Варета с моим лицом.

— Я была… — начала я, затем запнулась. Кем я была? Незаконнорожденным ребенком короля, который публично выказывал неприязнь к тому, как его кровь текла в моих венах. Неудобным напоминанием о королевской неосмотрительности. Никем. — Я никогда не была той, кем меня хотели видеть.

— Это не ответ, — сказала Смерть, но без враждебности.

Я вывела узор в пыли на полу рядом с матрасом, раздумывая, сколько стоит раскрыть.

— Я была тенью в доме моего отца. Меня ни признавали должным образом, ни полностью изгоняли. У меня были определенные… свободы, которые сопутствовали моему двусмысленному статусу. — Я вспомнила мужчин, которых брала в свою постель, когда одиночество становилось слишком тяжелым, мимолетные моменты, когда я чувствовала себя желанной, пусть даже только ради моего тела. — И определенные ограничения.

— Ты была счастлива? — Простота вопроса была почти жестокой в своей прямоте.

Из меня вырвался горький смешок.

— Счастлива? Нет. Но я была… — Я подыскивала правильное слово. — В каком-то смысле я была свободна. Свободна перемещаться по дворцу, дышать воздухом, в котором не было привкуса плесени и крови. Свободна чувствовать солнце на своем лице. — Я закрыла глаза, вспоминая дворцовые сады, где проводила столько часов — единственное место, где я чувствовала нечто близкое к покою. — Жизнь не была ко мне благосклонна, но, по крайней мере, я не была…

— Пленницей, — закончила за меня Смерть.

— Да. — Этого слова казалось недостаточно, чтобы вместить все, что я потеряла. Моя рука скользнула к синяку на губах — нежная плоть все еще была опухшей от жестокого поцелуя Валена. — Хотя иногда мне кажется, что я всегда была в своего рода клетке. Просто в более просторной и красивой.

Тишина снова повисла между нами, но она ощущалась… иначе. Менее напряженно. Я поймала себя на мыслях о его жизни до этой камеры. Знал ли он свободу? Радость? Или его существование всегда определялось темнотой и заточением?

— Кто ты? — Вопрос сорвался с губ; мой голос был едва громче шепота.

Смерть ответил не сразу. Цепи тихо звякнули, словно он провел рукой по волосам. Когда он наконец заговорил, в его голосе звучала та же осторожная нейтральность.

— А кем, по-твоему, я являюсь?

Я медленно покачала головой, хотя он и не мог этого видеть.

— Не знаю.

— Да брось, маленький олененок. Ты называла меня своим «предвестником», «Смертью», «пленником», но по-настоящему так и не спросила до этого момента. — Это легкое веселье вернулось, но омраченное чем-то более старым, более глубоким. — Так что я спрашиваю тебя: кто я, по-твоему?

Я прижала ладонь к камню, растопырив пальцы, словно могла почувствовать правду, пульсирующую под ним.

— Однажды ты сказал мне, что ты — никто.

Он издал тихий звук. Задумчивый. Выжидающий.

— Почему ты не можешь мне сказать? — спросила я; мой голос теперь звучал резче, разрезая тишину моим разочарованием. — Если ты намекаешь, что ты не такой пленник, как я, тогда кто?

— Ты уже знаешь, Мирей, — сказал он тихим, уверенным голосом.

Я покачала головой.

— Нет.

— Знаешь, — возразил он, твердый, как камень. — Ты знаешь это уже некоторое время. Хотя и пытаешься это отрицать.

Во рту пересохло, сердцебиение ускорилось до болезненного ритма.

— Ты… колдун. Практикующий запретную магию.

Он издал тихий смешок — пустой, усталый.

— Попробуй еще раз.

У меня перехватило горло.

— Демон, — сказала я, с трудом выдавливая это слово. — Что-то не от мира сего.

— Ближе, — пробормотал он. — Но не совсем.

Я закрыла глаза, прижалась щекой к стене и позволила правде, которую я прятала, вырваться на свободу. Правде, которую я чувствовала с тех пор, как услышала его голос сквозь лихорадку, кровь и безумие.

— Бог, — прошептала я.

Последовавшей тишины было достаточно для подтверждения.

Я скрючила пальцы на камне; ногти бесполезно заскребли по его холодной, непреклонной поверхности.

Я знала богов. Не одного, а двух. Того, кто пытал меня во плоти. И другого — моего предвестника, — который слушал, как я страдаю. Который владел куском моей души.

— Нет, — прошептала я, отрицание прорвалось в моем голосе. — Ты не можешь им быть. Я не… Я не поверю в это.

— Вера не меняет истину, — просто сказал он. Почти с грустью.

Я еще крепче прижала колени к груди, словно могла удержать себя от распадания на части одним лишь усилием воли. В памяти всплыли слова Валена — его случайное упоминание о двух оставшихся в мире смертных камерах, спроектированных для удержания богов. Одна была его. Теперь моя. А другая… другая принадлежала Смерти.

Бог. Я была в плену по соседству с богом.

Я уткнулась головой в колени, словно этот жест мог укрыть меня от божественного внимания. Если он действительно был богом… то каким? Я покопалась в памяти, но почти все мое образование строилось вокруг Богинь-Близнецов — единственной веры, которую допускал мой отец.

Теперь я знала почему.

Он пленил двоих в своих подземельях.

— Как мой отец взял тебя в плен? — спросила я наконец; мой голос звучал тверже, чем я себя чувствовала.

Из соседней камеры донесся мрачный смешок.

— Поразительно, — сказал он, и я почти видела, как он задумчиво склоняет голову. — Большинство смертных, узнав, что говорят с богом, первым делом просят благословения. Или спасения. Или, по крайней мере, интересуются загробной жизнью, которая их ждет. — Цепи звякнули, когда он поменял позу. — Но не ты. Ты спрашиваешь, как меня пленили.

Разочарование наполнило меня от его откровенной насмешки от ситуации. Я выпрямилась, сарказм сорвался с моих губ.

— Мне так жаль разочаровывать, — сказала я. — Предпочел бы ты, чтобы я пала ниц? Должна ли я встать на колени у решетки и молить о твоем божественном милосердии? Я могла бы рыдать и рвать на себе одежды, если бы тебе это больше понравилось, хотя, боюсь, мои ресурсы в данный момент несколько ограничены.

Он снова рассмеялся, на этот раз глубже, с ноткой, которая, казалось, вибрировала сквозь камень между нами.

— Я был бы признателен, — ответила Смерть, и я закатила глаза к потолку от нескрываемого юмора в его голосе. — Но это излишне. Я бы не смог даровать тебе благословение, даже если бы ты… разорвала свои одежды и пала ниц передо мной.

Я откинула голову на холодный камень; истощение и боль делали мои конечности тяжелыми.

— Я встречала лишь одного другого бога, — сказала я через мгновение. — И он вырезает узоры на моей коже ради своего удовольствия. Прости, если я не горю желанием искать благословения у божественного.

— Разумная позиция, — ответил Смерть; веселье все еще окрашивало его тон. — Божественные благословения редко оказываются тем, чего ожидают смертные.

Я почувствовала, как мой гнев на его божественность утихает. Появился проблеск понимания, наши общие страдания тяжело повисли в воздухе. Вот Смерть — мой предвестник, мой якорь — беседующий со мной не как бог, требующий благоговения, а как товарищ, скованный цепями.

— Расскажи мне, как тебя поймали, — подтолкнула я его; любопытство смешалось с горечью, все еще цепляющейся за мое сердце. — Если ты действительно бог, почему ты прикован рядом со мной, как любой другой пленник?