Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт - Страница 87

Я закрыла глаза и сделала дрожащий вдох. Я чувствовала себя обнаженной, беззащитной, зажатой в тиски силами, превосходящими меня саму. Богами, которых я даже не понимала.

Его прикосновение успокаивало меня. Умиротворяло. Но оно также помечало меня так, как я не могла назвать — чем-то большим, чем утешение, чем-то, что проникало глубже костей.

И это меня пугало.

Потому что если я кому-то принадлежу…

Если моя история уже написана божественным пером…

Нет.

Искорка бунта вспыхнула в глубине моей груди — горячая и непокорная. Я не буду принадлежать Валену, несмотря на его ошейник, его притязания и божественную сущность, что пела в моих венах.

И не Смерти, несмотря на его готовность защищать, его ярость, тихий круг, который его большой палец вычерчивал на моей коже, как клеймо.

Я принадлежала самой себе.

Эта истина была моей броней, моим бунтом, той единственной частью меня, до которой они никогда не смогут дотянуться. Я похоронила ее под горем и виной, позволяя ей задыхаться под их волей.

Но больше этого не будет.

Я верну то, что у меня отняли — не только свое достоинство, но и свое имя, свое будущее, свою душу.

Это была моя жизнь. Моя история. И только я напишу ее конец.

Развязка

Тишина в моей камере теперь обрела структуру, давя на барабанные перепонки, как вода на дне глубокого колодца.

Я не сдвинулась от решетки с тех пор, как Смерть отпустил мою руку, хотя мои пальцы больше не тянулись сквозь щель между нашими камерами. Вместо этого они покоились на коленях: один большой палец очерчивал то самое место, где его палец рисовал тот медленный, собственнический круг на моей коже. Воспоминание о его прикосновении горело ярче, чем чужеродный жар, струившийся по моим венам — кровь Валена, все еще поющая о своем развращающем присутствии в моем теле, как расплавленное серебро.

Я должна была бы быть истощена. Пир, унижение, конфронтация со Смертью — все это должно было опустошить меня, подготовить к тому, чтобы рухнуть в сон без сновидений. Вместо этого я бодрствовала. Ярко, неестественно бодрствовала, словно каждый нерв был обнажен и подожжен. Мое сердце билось слишком быстро, слишком громко — ритм, который, казалось, отскакивал от каменных стен. Кожа казалась слишком тесной, слишком горячей, словно под ней поселилось нечто чужеродное и медленно растягивало меня за мои естественные пределы.

Должно быть, именно это и делает божественная кровь. У нее нет простой цели — быть пищей или ядом. Она трансформирует. Меняет саму суть того, что значит существовать в смертной плоти.

Моя свободная рука поднялась, чтобы коснуться ошейника на горле; пальцы нащупали гладкую кожу, холодное серебро, согревшееся от моей кожи. В момент соприкосновения сквозь меня снова пронеслась волна неповиновения — не отчаянный бунт загнанного в угол животного, а нечто более чистое. Более острое. Ярость существа, вспомнившего, что у него есть когти.

Я не какая-то безделушка, которую можно передавать между существами.

Но даже когда я признала эту истину, воспоминание о пире всплыло само собой, оставшись кислым привкусом затянувшегося унижения на языке.

Смех. Боги, смех все еще эхом отдавался в моих ушах, как крики стервятников. Не жестокое веселье врагов, а нечто худшее — небрежное развлечение тех, кто рассматривал мое падение как простое зрелище. Они смотрели, как я стою на коленях у ног Валена, видели, как я ем с его пальцев, как дрессированный питомец, и они смеялись, словно были свидетелями особенно ловкого трюка, исполненного хорошо выдрессированной гончей.

Хихиканье леди Элинор, когда Вален застегивал ошейник на моем горле. Одобрительный кивок лорда Талбетта, когда я опустилась на подушку. Графиня Весмарк, отводящая взгляд — не от стыда или сочувствия, а от скуки, — словно мое унижение было слишком обыденным, чтобы удержать ее интерес.

Эти люди знали меня всю мою жизнь. Кланялись, когда я входила в комнату, хотя и неохотно. А теперь они наблюдали за моим порабощением с тем же бесстрастным интересом, с каким могли бы смотреть пьесу лицедеев или выставку экзотических животных.

Я сглотнула желчь, вспомнив их лица, то небрежное отношение, с которым они возобновили свои разговоры после представления Валена. Как будто мое превращение из принцессы в домашнего питомца было просто еще одним блюдом в вечерних развлечениях, чем-то, что нужно потребить и забыть.

Но не их реакция преследовала меня больше всего. И даже не расчетливая жестокость Валена, его преднамеренная оркестровка моего унижения для развлечения двора.

Нет. Что преследовало меня, так это тот момент, когда все изменилось. Когда Эрисет склонилась над плечом Валена, ее волосы струились как шелк, ее кроваво-красные губы почти касались его уха. То, как она шептала ему, интимно и со знанием дела, как ее пальцы скользили вверх по его руке с собственнической фамильярностью. То, как его внимание — его полное, всепоглощающее внимание — переключилось с меня.

И раскаленная добела ярость, вспыхнувшая в моей груди.

Это было неповиновение. Бунт против его небрежного пренебрежения, его отношения ко мне как к собственности, которую можно игнорировать, пока он развлекает более интересную компанию.

Это была естественная реакция пленницы, которую заставили зайти слишком далеко, дух, который отказывался быть полностью сломленным.

Ведь так?

Но ложь горчит на языке, а я слишком устала для самообмана.

Это была ревность.

Чистая, первобытная, собственническая ревность, которая заставила меня вонзить зубы в божественную плоть. Вид другой женщины, завладевшей его вниманием, прикасающейся к нему с небрежной интимностью, в то время как я стояла на коленях, забытая у его ног, — это зажгло нечто первобытное, нечто, что требовало признания, требовало, чтобы его внимание вернулось ко мне, туда, где ему и место.

Туда, где ему и место.

Эта мысль пугала меня больше, чем любая пытка, которую мог бы придумать Вален. Потому что она подразумевала право собственности, которое текло в обоих направлениях — не только его притязания на меня, но и мои на него. Связь, выкованная в крови и боли, и в чем-то более темном, в чем-то, что я еще не была готова назвать.

Я прижала ладонь ко рту, словно могла протолкнуть правду обратно в горло, проглотить ее, как его кровь, и позволить ей гореть в желудке, где она не сможет причинить мне вреда. Но правду, однажды признанную, невозможно развидеть. Я укусила его не из неповиновения, а из ревности. Не как бунт, а как заявление прав.

И что было самым убийственным? Я не могла винить его кровь в этом моменте безумия. Божественная сущность еще не коснулась моих губ, когда я бросилась вперед, когда я пометила его своими зубами. Эта ревность, эта собственническая ярость — она была моей. Чистой и неоспоримой.

Чужеродное тепло в моих венах запульсировало сильнее, словно отвечая на мое признание. Кровь Валена распознавала правду, когда сталкивалась с ней, и вознаграждала честность жаром, который разливался по моей груди, по моим конечностям, по самой моей сути. Ощущение не было неприятным. Во всяком случае, оно было похоже на пробуждение к жизни после долгого, холодного сна.

Я хотела снова попробовать его кровь.

Не из-за божественного принуждения или сверхъестественного влияния, а потому, что я помнила этот медно-сладкий вкус, то, как он залил мне рот, словно жидкий огонь. То, как он посмотрел на меня после — не с яростью или отвращением, а с чем-то приближающимся к одобрению, словно я наконец показала ему правду о том, что скрывалось под моими тщательно выстроенными масками.

Это желание пугало меня. Не потому, что оно было неправильным — кто остался судить о правильном и неправильном в моем мире богов и подземелий? — а потому, что оно было моим. Впервые в жизни я хотела чего-то, что не имело ничего общего с долгом, выживанием или отчаянной потребностью быть любимой.