Зверь внутри - Хаммер Лотте - Страница 21

Крайнее окно на третьем этаже желтого дома. Тут жила его мать. Высунувшись в это окно, она прощалась с ним по утрам, когда он уходил в школу, и звала его домой по вечерам, когда наступало время ужина. Через стекло тянулась длинная царапина, он помнил, как она появилась. Перу было шесть, он сидел тогда на подоконнике и наблюдал за каменщиком, которого позвали подправить треснувший от мороза каменный карниз дома. Этот каменщик, здоровый веселый парень, неплохо пел печальные песни, которые так нравились хозяюшкам, что они угощали его кофе (а порой и пивом), протягивая чашки и кружки прямо из окон. И вот, стоя на лесах и набирая раствор на мастерок, каменщик увидел мать Пера Клаусена. С минуту он стоял неподвижно, а потом на всю улицу заявил, что перед ним — главная красотка дома и что он не может уйти просто так, ничего не оставив на память. Тяжелая бадья, висевшая прямо перед окном, медленно двинулась вниз, оставив на стекле длинную отметину. Ох и ругалась же мать! На самом-то деле она была рада-радешенька, Пер часто видел, как на ее лице расцветает улыбка, когда ее взгляд случайно падал на царапину.

Он долго стоял под окном, странствуя по детству, глядя на отражение неба в оконном стекле. Потом, выбирая тихие переулки, двинулся обратно.

Что ж, вот и конец пути.

Пер снял ремень, затянул его на предплечье левой руки, чтобы вздулись вены. Из внутреннего кармана достал шприц, насадил на него иглу, набрал содержимое двух ампул. И хотя в помещении было не слишком светло, игла легко вошла в вену — отличный подарок для того, кто делает это в первый раз. И в последний… Он спокойно выдавил поршень шприца до конца, закрыл глаза и улыбнулся.

Через какое-то время он услышал шаги. Кого сюда принесло? Какого черта? А потом услышал ее голос. Она звала его. Он открыл глаза. Такая красивая… В нарядном белом платье с оборками — его подарок, ей тогда исполнилось шесть. Здоровая, веселая, счастливая девочка. Он чувствовал, как по щекам бегут слезы. А потом вскочил, раскинул руки и бросился к ней. Так долго она витала где-то вдали от него, и вот теперь он снова ее обнимает. Свою малышку.

Глава 20

Гость Альмы Клаусен заранее навесил на хозяйку ярлык недалекой фермерши. Вдова, кроткая женщина лет пятидесяти, одиноко живущая в Тарме, — эти данные наводили Поуля Троульсена на мысли о скверном запахе из коровника, луковом соусе и повышенном интересе к сплетням и домашним заготовкам.

Поначалу он решил, что не ошибся, встретившись с уныло одетой, робкой женщиной и с ее сонным домом. Обои с огромными цветами, вышитые салфеточки под зальцбургскими фарфоровыми статуэтками — обыкновенное гнездо старой клуши.

Удобно устроившись на стуле перед кухонным столом с чашкой крепкого кофе, он принялся медленно, слишком громко и отчетливо задавать ей вопросы.

— А я предполагала, что вы уже прочли отчет о беседе со мной. Разве вы не успели этого сделать? — фыркнула вдова.

Не успели — это красиво сказано, не сочли необходимым — было бы гораздо ближе к истине.

— А почему вы полагаете, что у нас есть отчет о беседе с вами?

— В том числе и потому, что вчера вечером я битый час потратила на телефонный разговор с сотрудником отдела уголовной полиции Рингкёбинга, которому предстояло его написать.

— А мне предпочтительнее получить сведения непосредственно от вас.

Она покосилась на его сумку, а потом, поглядев ему в глаза, отчеканила:

— А они и так уже получены непосредственно от меня. Ладно, пойду приготовлю вам перекусить, а вы пока допивайте кофе. Кстати, у меня много хороших книг, не хотите скоротать время за чтением?

Вот так и началось их знакомство.

Когда он опустошил вторую чашку отличного кофе, она крикнула из кухни:

— Помогите мне с салатом, а я развлеку вас беседой. Расскажу о своей работе — я физик.

— Ого! Тогда я не уверен, что смогу понять ваш рассказ.

— Ерунда! Все понимают физику в той или иной степени, но никто — до конца. В том-то и прелесть этой науки.

Она оказалась права: рассказ его и вправду захватил. Он резал овощи и зачарованно слушал.

Выяснилось, что Альма Клаусен закончила Копенгагенский университет по специальности «теоретическая физика» в 1972 году и была зачислена на работу в Институт Нильса Бора. В 1977-м она написала докторскую диссертацию и в том же году закончила академическую карьеру, выйдя замуж за некоего фермера из Одума. Вместе с мужем они дожили до серебряной свадьбы. А после его смерти она продала ферму и переехала в Тарм. Затем она защитила-таки диссертацию и теперь с помощью Интернета дистанционно преподает в университетах Копенгагена, Берлина и Стокгольма. Детей у нее никогда не было.

Часы показывали уже почти девять, когда он приступил к вопросам, относящимся непосредственно к делу, а именно к личности Пера Клаусена. К тому моменту он уже давно выключил диктофон, который, как ему показалось, ее раздражал. Зато она стала отвечать более свободно и раскованно.

— Насколько хорошо вы знаете своего брата?

— Трудно сказать. Мы не так уж часто встречаемся, и происходит это почти всегда, когда его навещаю я; хотя на той неделе он сам заходил ко мне. Мы временами переписываемся по электронной почте, изредка звоним друг другу и, как правило, говорим о профессиональных делах, часто — о математике…

— Вы ему помогаете?

— Да нет, что вы, как раз наоборот, это он мне подсказывает. Пер — самая светлая голова у нас в семье.

— То есть вы общаетесь только на профессиональные темы?

— Можно и так сказать. Вопросы математики, физики, статистики занимают большое место в наших разговорах, но мы говорим и о других вещах, к примеру, о религии.

— О религии? Ваш брат религиозен?

— Нет, напротив. Я верую, а он нет.

— А как насчет личной жизни? Об этом вы говорите?

На этот вопрос она не ответила, зато вдруг заговорила о другом:

— Пер ведь только в последние годы стал интересоваться вопросами духовности, и кстати, его интересы достаточно широки. Речь не только и не столько о религии, скорее о вере, этике, нравственности, ненависти, любви, прощении, наказании.

— Мне представляется это несколько поверхностным, нет, не то слово, наверное, лучше сказать слишком абстрактным.

— Ни боже мой, Пер всегда очень конкретен. Хотите пример?

— Конечно.

— В прошлый четверг мы говорили о демонизации, народной нравственности и любви к ближнему. Пер начал с упоминания о том, что в конце войны, в 1945 году в Данию хлынул огромный поток немецких беженцев, в основном тех, кто спасался бегством от наступавших с востока частей Советской Армии. После освобождения Дании наши власти отказали им в помощи, особенно в медицинской, и не потому, что врачей не хватало, а просто потому, что речь шла о немцах. Погибших были тысячи. В основном — дети.

Она помолчала, потом произнесла:

— Если вдолбить в национальное сознание разделяющее понятие «мы» и «они», большинство населения послушно воспримет все что угодно. И особенно в наши времена, когда отсутствует общая нравственная основа.

— Это утверждение вашего брата?

— Да, если я правильно запомнила его слова. Разумеется, в этом я с ним не согласна — я вынуждена быть несогласной.

— Мне кажется, это фашизмом попахивает.

— Пер не фашист. По-моему, у него вообще нет политических пристрастий, и уж если его кем-то можно назвать, то циником.

— Мы считаем его насмешником, чтобы не употреблять более крепких слов. А вы что на это скажете?

— Что такая характеристика верна. Пер всю жизнь над всеми подшучивал, но редко когда злобно, ну а вас он водит за нос только для того, чтобы показать, что ему это по силам.

— И зачем ему это надо?

— Да просто чтобы посмеяться.

Она и сама коротко рассмеялась.

— Хм, интересно. А как все-таки с личной жизнью, о ней вы говорите?

— Не напрямую.

— То есть?

— Скорее намеками.

— Я не вполне понимаю. Вы не могли бы пояснить?