Зверь внутри - Хаммер Лотте - Страница 36

— Это что такое?! Отвечай, ублюдок!

Тот пытался что-то промычать, но когда двое верзил выворачивают тебе руки, не очень-то легко быть убедительным.

— Это не мой фильм! Я его взял у одного из друзей, он коп! Ей-богу, я его еще не видел, вы же меня знаете!

Последнее замечание только ухудшило его положение, ибо ни одному из братьев не понравилось напоминание об их знакомстве.

— Полицейский, говоришь? Ну-ну, с каких это пор полицейские распространяют детское порно?

Нет, не поверили ему братья, да и не могли поверить.

— Любишь маленьких детей? Ну, значит есть у нас нечто общее. Я тоже их люблю, вот только не в том смысле.

Короткий и сильный удар кулаком в область почки, и он закричал от боли. Первый удар ногой в пах попал в бедро, зато второй оказался гораздо точнее.

Сосед снизу позвонил в полицию.

Глава 36

Встречу переносили трижды. Директор — человек занятой, и Анни Столь не оставалось ничего иного, кроме как с раздражением принимать к сведению сообщения об очередном переносе и надеяться, что на сей раз договоренности будут выполнены. Когда же встреча наконец началась, было уже поздно.

В зале заседаний, помимо самой Анни Столь, находились главный редактор и новый главный юрист. На экране в конце стола они видели монитор, в правом нижнем углу которого таймер показывал 22.41. Несколько сандвичей на металлическом блюде посреди стола уже почти засохли, никто ими не соблазнился. Главный редактор открыл бутылку пива зажигалкой, крышечка отскочила с характерным чпоканьем. Анни Столь кивнула ему, он открыл еще одну бутылку и передал ей. Тут распахнулась дверь, и в зал чуть ли не бегом ворвался мужчина лет пятидесяти. Директор швырнул пальто на стул, сел, поздоровался со всеми и тоже взял себе пиво, но — в отличие от коллег — еще и пластиковый стаканчик, который он внимательно изучил в свете висевшей на потолке лампы, после чего с неприятной аккуратностью стал его наполнять. И только когда стакан оказался полон, сказал:

— Прошу прощения за опоздание, мне сложно было выбраться раньше, и сразу скажу, Анни, речь должна идти только о делах чрезвычайной важности. Я и не вспомню, когда в последний раз мне доводилось участвовать в заседании, не имея никакого понятия о повестке дня, тем более в такое время суток.

Анни Столь не стала попусту терять время.

— Суди сам. Утром я получила по электронке анонимное письмо, подписанное «Челси». Имеется ли в виду женское имя, городской район или, может, футбольный клуб, мне неведомо. К письму прилагалась видеозапись. Фильм длится примерно десять минут, здесь смонтировано несколько специально отобранных небольших кусочков. В понедельник мне пришло новое письмо за той же подписью, и к нему также прилагалась видеозапись, которой я, к сожалению, в тот момент не придала никакого значения. Сперва мы посмотрим именно этот сюжет, он длится несколько секунд.

Никто из других присутствующих ничего не сказал, и Анни Столь, кликнув, включила запись.

На экране появилось лицо мужчины с цепким взглядом и слишком красными губами. Анни Столь сказала:

— Запись сделана в машине, по-видимому, в автобусе, и я не уверена, что ему известно о съемке.

В динамиках раздался невыразительный голос:

— Ну так что? Нет желающих?

Пару секунд лицо мужчины оставалось неподвижным, потом он быстро облизал губы и мягко ответил на свой же вопрос:

— В таком случае я выбираю вот этого маленького тролля под номером три.

Ролик закончился, а слова будто повисли в воздухе и медленно опускались на пол.

Директор так сжал в руке стаканчик, что тот треснул, и пиво выплеснулось на рукав и штанину.

— Черт побери, что это за скотство?!

Юрист подскочила к нему с салфетками, но он жестом ее остановил. Восклицание относилось вовсе не к пролитому пиву, он и не думал о залитой пивом одежде и просто пересел на другой стул. Никто раньше не слышал, чтобы он ругался. Главный редактор тихо спросил Анни Столь:

— А ты знаешь, куда он смотрит?

— Нет, но догадаться несложно.

Директор прорычал:

— Он смотрит каталог с фотографиями детей!

Он выбросил руку в направлении экрана, на котором все еще застыло отталкивающее красногубое лицо.

— Убери его, Анни, убери, а то я не выдержу!

— Тогда, наверное, пора посмотреть, что с ним сталось.

На экране снова появилось лицо мужчины. На сей раз снимавший держал камеру в руках, изображение дергалось, временами экран загораживало что-то вроде ширмы белого цвета. Один раз камеру направили вниз, и стало понятно, что мужчина — тот самый, из первого ролика, — обнажен, а его руки связаны за спиной. Оператор навел фокус на лицо и шею: кровоподтеки, ссадины… петля из прочной веревки ярко-голубого цвета… Говорил он несвязно, но отчетливо, уставившись глазами в одну точку и, по-видимому, находясь в состоянии сильнейшего аффекта.

— Ни один ребенок не может подвергаться произвольному или незаконному вмешательству в свою личную и семейную жизнь, в свои домашние дела или переписку, или…

Анни Столь нажала на паузу и раздала присутствующим три небольшие стопки листков, на верхнем из которых был портрет того же человека, что на экране.

— Его звали Тор Гран, он жил в Орхусе. Фото, которое вы видите, я получила в полиции в первой половине дня, а позднее мой источник сообщил мне имя. Фотография сделана уже после смерти, группе специалистов удалось воссоздать его лицо. Тор Гран — один из пяти повешенных в Лангебэкской школе, а эпизоды сюжета, которые вы видели, сняты во время казни. Там показана казнь еще трех человек. У меня два похожих примера, в чем вы вскоре сможете убедиться.

— Ты что, совсем рехнулась?! Черт возьми, это же… это же… — Главный редактор захлебывался от ярости.

Директор резко его оборвал:

— Замолкни и послушай, что она говорит!

Анни Столь продолжила:

— По-видимому, только я получила это послание, во всяком случае никому из коллег, с которыми я общалась, о нем не известно. И в полиции о нем тоже ничего не знают.

Она нажала на кнопку, и мужчина на экране заговорил снова:

— …незаконному посягательству на его честь или достоинство.

Теперь лицо Тора Грана снимали с другой точки — явный монтаж.

— Ребенок имеет право на предусмотренную законом защиту от подобного вмешательства или подобных посягательств.

Директор спросил Анни Столь:

— А что это он читает?

Она остановила запись и пояснила:

— Он зачитывает выдержки из Конвенции ООН о правах ребенка. По-моему, оператор держит перед ним лист бумаги, с которого он и считывает текст. Он в каких-то местах попадает в кадр, но не здесь. Кстати, добыть эту информацию стоило двенадцать тысяч крон.

Директор без всякого промедления заявил:

— Считай, что деньги выделены. Давай дальше.

— Ребенок имеет право на защиту от осуществляемых в любых формах физического или психического насилия, причинения вреда здоровью или другого рода злоупотреблений, уклонения от исполнения воспитательных функций или халатного их исполнения, жестокого обращения.

Губы у мужчины дрожали, словно он мерз, по щекам текли слезы. Следующий кусок был подмонтирован:

— …халатного их исполнения, жестокого обращения, включая насилие на сексуальной почве в период нахождения его на попечительстве родителей, опекуна или иных лиц.

Послышался клик, и вместо лица на экране появилась голубого цвета веревка. Оператор направил камеру сверху вниз. Вид у Тора Грана был изумленный, он раскачивался взад и вперед, попадая в кадр примерно раз в две секунды. Анни Столь выключила проектор и обнулила таймер.

Глава 37

В пивной, заполненной посетителями на две трети, воздух становился все более спертым. Гости пили пиво, но никто не повышал голоса, да и пьяных не наблюдалось. Под низким потолком плыли струйки табачного дыма. Когда они попадали в направленный на сцену прожектор, казалось, в воздухе лениво извиваются прозрачно-голубые змеи. Женщина аккомпанировала себе на гитаре. Голос у нее был глубокий, хрипловатый, чувственный. Он словно обволакивал зал и слушателей. Люди у сцены не сводили с нее глаз, и даже бармен за сверкающей стальной стойкой не скрывал интереса. Она исполняла The Crying Game[22] из фильма с одноименным названием — трагическая песня, чрезвычайно подходившая к ее голосу, в котором звучали нежность и боль.