Зверь внутри - Хаммер Лотте - Страница 5

— Я цветы принес, отец, потому что сегодня совершенно особый день, я ужасно долго его ждал. Возможно, с самого детства, хотя, конечно, это не так. По радио только что сообщили, что тела казненных обнаружили, так что остаток дня все будут биться в истерике.

Он замолчал, уставившись взглядом в землю, потом улыбнулся, и эта улыбка шла от сердца — что случалось нечасто. Он любил сидеть здесь, наслаждаясь покоем, забыв о повседневной суете, неторопливо рассказывая покойному обо всякой всячине и физически ощущая, как умирают минуты — одна за другой. Работа требовала от него общительности, но по природе своей он был совершенно иным, и, вполне вероятно, в этом и крылась тайна его успеха на деловом поприще. Успеха, к которому сам он был абсолютно равнодушен и который он с превеликим удовольствием променял бы на что угодно, если бы ему довелось заново прожить детство — не так, как он его прожил.

— Я даже собрался отдохнуть, несмотря на то, что еще в субботу получил письмо от Ползунка с видеозаписями из автобуса и спортзала и знал, что это свершилось, но…

Он помолчал и без всякого перехода заговорил о другом:

— Сегодня утром я был в конторе, мы подбивали бабки с одним клиентом. Кампания идет отлично, все осыпают друг друга похвалами. Они продали кучу дурацкой девчоночьей одежды, успех грандиозный, и обе стороны гребут деньги лопатой. И ни одна сволочь не назвала имен этих восьми малышек, которые сейчас предлагают себя, что твои конфеты, на каждом втором рекламном щите по всему городу. Господи боже, они еще совсем девочки, и… Да, я понимаю, возможно, с моей стороны это выглядит лицемерно, ведь я как никто иной несу ответственность, но мне действительно стало не по себе, и я решил отдохнуть остаток дня.

Дождь утихал. Эрик Мёрк сложил зонтик, стряхнул с него капли и снова заговорил, тщательно подыскивая слова:

— Конечно, одно из преимуществ владельца собственного предприятия состоит в том, что он может прийти и уйти, когда ему заблагорассудится, вот я сегодня и ушел, и, собственно говоря, не знаю, по какой причине. Мы ведь столько подобных кампаний провели, и нынешняя далеко не худшая из них, я, наверное, как-то слишком расчувствовался…

Пробили часы на кладбищенской башне. Он поднялся со стула, размял ноги, присел на корточки перед могилой и убрал пару мокрых листочков, приклеившихся к надгробному камню. Потом нежно провел пальцами по надписи Арне Кристиан Мёрк, 1934–1979 — и продолжил разговор с покойным, одновременно пропалывая могилу от проклюнувшихся сорняков, незамеченных кладбищенским садовником.

— Вчера я трогательно попрощался с Пером, ну, ты знаешь, с Пером Клаусеном, школьным сторожем, я тебе о нем рассказывал. Это фантастический мужик, мне его будет не хватать. Сначала мы позавтракали, потом посмотрели видеоклипы, которые я срежиссировал. Он меня очень хвалил, да они и вправду удались. Особенно хорош тот, что снят в микроавтобусе, эдакая жемчужина от дьявола, уж она-то наверняка распалит общественное мнение и закалит дух народа. Этот клип может решить все дело, погоди, вот увидишь. Это Пер задумал вмонтировать скрытые камеры над каждым сиденьем. Работенка была еще та, но наши усилия не пропали даром. А в остальном мы говорили о том о сем, о пятом и десятом, а не только о последующих неделях, так что сложилось такое впечатление, будто он нанес мне обычный воскресный визит.

Стоявшую вокруг тишину на мгновение разрезали басовые ноты из магнитолы, гремевшей в машине, что проехала по дороге позади кладбища. Он подождал, пока шум не уляжется.

— Прощаясь, Пер сказал то, о чем я сам так много думал. Прощай, Жевала! Это были последние слова, которые я от него услышал. Он произнес их с кривой усмешечкой, такой характерной для него. Жевала. Он намекнул, разумеется, на то, что в детстве я постоянно жевал кусочки пенорезины, так как думал, будто она сможет впитать в себя все то гадкое, что скопилось у меня внутри. Я уже почти забыл об этом, то есть о том, что рассказывал ему эту историю. О том, как я разыскивал кусочки этой чертовой резины где только мыслимо: в диванных подушках и валиках, из прорезиненной ленты в моей шапочке наездника, — а да, я даже материну подушечку под плечи расчихвостил! Говоря об этом, я вспоминаю вкус, хотя наверняка считается, что пенорезина безвкусна. На самом же деле вкус у нее есть, какой-то неправильный вкус или привкус — привкус вины.

Он потряс головой, пытаясь прогнать эти мысли и в задумчивости прибавил:

— Неприятно вспоминать, но да, Пер, похоже, попал в точку. Если уж на то пошло, в конце концов я, наверное, и есть самый настоящий Жевала.

Глава 5

Профессор, доктор медицины, судебный патологоанатом и прозектор Артур Эльванг слыл грубоватым на язык человеком. Поэтому Конрад Симонсен перед тем как открыть дверь, глубоко вздохнул и приказал себе не терять спокойствия и не раздражаться.

Артур Эльванг упоенно читал какую-то книгу и, казалось, вовсе не собирался оставить свое занятие. Прошла целая вечность, прежде чем он отложил в сторону свое чтиво и вернулся к действительности, критически оглядывая маленькими моргающими глазками Конрада Симонсена сверху донизу, будто снимал с него мерку для костюма.

— А ты вроде как жирком на зиму запасся, Симончик. Жаль, у тебя отпуск сорвался. Ты где отдыхал? В детском санатории?

Он вытянул вперед кривой палец, и Конрад Симонсен, решив, что собеседник желает подчеркнуть свою невоспитанность, ткнув ему пальцем в живот, сделал шаг назад.

— Ладно, давай без обид, лучше помоги мне.

Конрад Симонсен осторожно помог ему подняться на ноги.

— А я и не обижаюсь. Моя дочь постоянно комментирует мои габариты, так что я в этом смысле человек закаленный, только вот Симончиком меня уж столько лет не называли… С тех пор как Каспер Планк ушел на пенсию.

Каспер Планк руководил убойным отделом до Конрада Симонсена.

— Да, времечко не стоит на месте. А ты дочери говорил, что у тебя диабет?

Конрад Симонсен застыл на месте.

— Откуда тебе, черт побери, это… — прервав сам себя, он вновь постарался собой овладеть.

Диагностические способности профессора вошли в легенду, но в данном случае речь, по-видимому, шла о догадке. Догадке, которую он сам же и подтвердил своим непроизвольным восклицанием. Конрад Симонсен не хотел продолжать эту тему.

— Зал освободили?

— Да, эксперты уехали с четверть часа назад, но только не пользуйся задним выходом и не заходи в душевую. Я слышал, у тебя в этом деле полностью развязаны руки. Это правда?

— Наверное.

— В таком случае привлеки Планка, если, конечно, он не впал в маразм. Вы двое наилучшим образом дополняете друг друга. К тому же он способнее тебя.

— Благодарю покорно. Ну что, войдем?

Посреди помещения висели тела обнаженных мужчин, подвешенных за шеи крепкой голубой веревкой. Другим концом веревки были привязаны к солидным крюкам для качелей, прикрученным к потолку на высоте примерно семи метров. Ноги находились примерно в полуметре над полом, а расстояние между повешенными составляло почти два метра, так что четверо крайних образовали как бы квадрат, стороны которого были параллельны стенам залам. Все повешенные были лишены кистей рук, а предплечья от локтя до запястья остались нетронутыми. Лица были обезображены так, что ничего человеческого в них вообще не осталось. Страшно изуродованы были и половые органы. Смерть и раны придали мертвецам какое-то особое общее выражение, будто при жизни они друг от друга ничем не отличались. Конраду Симонсену этот феномен был известен, и он знал, что если внимательно посмотреть на них какое-то время, индивидуальные черты все равно обнаружатся.

— Бензопила?

Артур Эльванг кивнул. В этом заключалось одно из его преимуществ. Он не боялся оценивать ситуацию на основе первых впечатлений — в отличие от большинства других знакомых Конраду Симонсену патологоанатомов.

— Еще при жизни?