Зверь внутри - Хаммер Лотте - Страница 69

— Может, ты и права, но признаюсь, я долго размышлял, прежде чем отыскал логику в твоем предложении. Честно говоря, мне противны твои писания в целом, а в особенности те, где ты затрагиваешь дело об убийстве, которое я сейчас расследую.

Она парировала коротким, искусственным смешком:

— Но ты ведь понял, что у полиции появились проблемы с имиджем?

— К чему ты приложила немало усилий.

— Тем более будет замечательно, если ты выскажешь свою точку зрения.

— Наверно, но у меня есть несколько условий типа take it or leave it[38], если ты примешь их без оговорок.

— О чем речь?

— Мне нужен юридически действенный документ, подписанный тобой, твоим главным редактором и кем-нибудь из дирекции, из которого следует, что вы ни строчки не опубликуете, прежде чем я не прочитаю текст интервью и дам свое письменное согласие. Кроме того, вы не имеете права публиковать сведения, которые я вам сообщу, ни прямо, ни в пересказе, в противном случае вам придется выплатить пять миллионов в пользу общества Красного Креста.

На раздумья Анни Столь хватило нескольких секунд, и все же она не удержалась, чтобы не съязвить:

— А ты не слишком-то нам доверяешь!

— Я точно знаю только то, что для вас деньги значат все, в особенности наличные.

— Посыльный доставит документ по твоему адресу сегодня вечером.

— Замечательно, пусть он бросит его в щель для писем на двери, меня дома не будет. Значит, завтра в десять в редакции?

— Может, у тебя дома?

— Ты что, свихнулась?

— Нет, не совсем. Если ты хочешь выйти в народ, надо встретиться у тебя дома. Тогда у меня будет возможность показать тебя не только как профессионального полицейского, но и как человека. Поверь, я знаю, о чем говорю.

Анни Столь скрестила пальцы. Идея была ему неприятна, но в ее словах была своя логика. После долгих раздумий Конрад Симонсен ответил:

— Ладно, в десять у меня. Но никаких фотографов.

— Блестяще, в десять у тебя, но фотограф все-таки будет, он сделает только один снимок: как мы сидим и беседуем, — и тут же отправится восвояси.

Конрад Симонсен раздраженно взмахнул рукой, и она решила, что это знак согласия. Назвать их расставание сердечным не смог бы ни один человек в мире.

Никому никогда и в голову не могло прийти, что Анни Столь в состоянии почивать на лаврах. Договоренность с Конрадом Симонсеном об интервью — это, конечно, триумф, но, вернувшись на рабочее место, она сразу отбросила эту мысль и все следующие часы посвятила подготовке материалов для завтрашнего номера. К примеру, она зарубила статью своей практикантки, тем самым отплатив ей за вызывающее поведение во время утреннего телефонного разговора. Она швырнула сложенные вдвое листки ей на стол.

— Это можешь выбросить в мусорную корзину!

Анита Дальгрен бросила на нее гневный взгляд, хотя решение Анни Столь не стало для нее неожиданностью.

— Ты вообще-то текст прочла? Ему весь лоб изрезали, пока он валялся без сознания.

Анни Столь ответила холодным голосом, пожалуй, более цинично и вызывающе, чем самой бы хотелось. Теперь, когда интервью у нее практически в кармане, причин обхаживать девчонку не осталось.

— Да мне по фигу, пусть они ему хоть член отрезали. То, что ты накатала, не вписывается в редакционную политику, и тебе это прекрасно известно. Так что, голубушка… не пойдет твое творение в печать.

Анита Дальгрен поднялась и резко ответила:

— Никакая я тебе не голубушка! Кстати, посоветую тебе самой поостеречься. Ситуация на деле не всегда такая, какой представляется. И если вдруг окажется, что ты выгораживаешь палачей из менее благородных побуждений, а не только ради того, чтобы запугать педофилов и призвать к их уничтожению, все помои, которые ты сейчас льешь на них, выльются на тебя. Уж ты дождешься, когда народу потребуется козел отпущения, и я предполагаю, кому в первую очередь надают по жирной заднице!

Анни Столь застыла на месте и навострила уши. Некоторые коллеги смотрели на них с изумлением. Даже сотрудникам редакции, где разговоры зачастую велись на повышенных тонах и где за крепким словцом в карман не лезли, выступление практикантки показалось выходящим за все мыслимые рамки. Однако звезду журналистики смутили вовсе не обидные слова.

— Что ты имеешь в виду?! Ну-ка выкладывай подробности!

Но Анита Дальгрен в подробности вдаваться не собиралась. Она взяла свою сумку и ушла, бросив на прощание:

— Я свои источники не выдаю!

Анни Столь вернулась к работе, но фраза Аниты Дальгрен засела у нее в голове, и как она ни старалась от нее отделаться, мучила весь остаток дня. В какой-то момент она даже всерьез подумывала позвонить своему главному информатору в полиции, хотя и понимала, что тем самым взбесит его. Но ближе к вечеру он позвонил сам:

— Парковка у дома собраний на улице Нансена, через полчаса. И не забудь наличные.

Не успела она подтвердить, что придет, как он прервал связь.

Когда она прибыла на место, Арне Педерсен дремал в своей машине. Она села рядом.

— Добрый вечер, птичка моя певчая. Что так поздно на ногах? Опять финансы поют романсы?

Слова ее задели Арне Педерсена, и он подумал, что ненавидит ее больше всех на свете.

— Добрый вечер, Анни, прошу не называть меня так, мне это неприятно.

Она извинилась, поняв, что переступила грань.

— Прости, я не то имела в виду. Но расскажи, расскажи… что у тебя?

— Моя информация обойдется тебе в пять штук, но до публикации тебе придется добиться ее подтверждения у самого Симона. Он стал таким конспиратором, никому не доверяет, даже мне, разве только Касперу Планку. Настоящая паранойя. Нет, это дело его доломает. Настроение в ШК нулевое.

Он с иронией подумал, что многое в его рассказе — правда.

— Пять тысяч — немалые деньги.

— Возможно, но послушай о гораздо больших суммах. Пять путевок на отдых в Таиланд по двадцать четыре тысячи плюс пять раз по примерно двадцать тысяч на карманные расходы дают нам примерно двести пятьдесят тысяч. Добавь к этому три банковские карты, владельцы которых с готовностью выдали пинкоды, когда заработал мотор пилы. Итого — еще сто десять тысяч. Помимо этого со счета Франка Дитлевсена в Цюрихе снято примерно два лимона. Итак, сумма — два миллиона двести тысяч, и это еще предварительные данные, сведения о новых счетах и суммах продолжают поступать. У меня выписки из счетов двух жертв за последние три недели, сама можешь убедиться. Не забудь, их убили ровно две недели назад, и обрати внимание на даты последних трансакций. Бумаги ты мне вернешь, ибо если опубликуешь эти данные в газете, мне конец.

Анни Ситоль внимательно просмотрела выписки. Закончив, она возбужденно спросила:

— Что все это значит?

— Это значит: «убийство с целью ограбления».

— Что за басни ты тут плетешь?! Какое еще убийство с целью ограбления?!

— Забудь о благородных мстителях. Весь фимиам, который им воскуряли, — всего лишь дымовая завеса. Подлинный мотив — презренный мамон.

— Но это ужасно! Ты уверен?

— Только на восемьдесят процентов, я же тебе говорю. Постарайся, чтобы Симон тебе все подтвердил. Кстати, могу сообщить еще одну новость, на сей раз бескорыстно. Он собирается дать тебе интервью и сам мне об этом сказал недавно.

— Я знаю, мы встречаемся с ним завтра утром.

— А, так вы уже договорились! Может, ты в курсе, что Симон на выходные отправляется в Вигу? Инициировала убийство прибалтийская мафия в сотрудничестве с сосисочником, но тот попытался их кинуть. Латвийская полиция одного из организаторов вчера задержала, и, думаю, язык у него вскоре развяжется. Методы у тамошней полиции пожестче наших.

Анни Столь нахмурила брови — она была отнюдь не глупа.

— Но зачем все держать в тайне?

— Пока все думают, что мотив следует искать, скажем так, в сфере сексуально-политической, Симон в тишине и спокойствии собирает улики. Даже Хельмер Хаммер не проинформирован, это я точно знаю. По-моему, Симон хочет преподать урок всему населению. Ни больше ни меньше. «Пусть свиноделы поджарятся на собственном жире». Это цитата. Он эту фразу обронил на днях в разговоре с Каспером Планком, но тогда я его не понял. А сейчас, по-моему, понимаю. Ну и, конечно, он должен быть на сто процентов уверен в своей правоте, прежде чем обращаться к общественности. Ведь уровень доверия к нам сейчас ниже плинтуса, а половина страны полагает, будто мы придержали сведения о том, что жертвы — педофилы.