Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 1

Поцелованный огнём

Полина Раевская

1. Лариса

Почему-то я была уверена, что это еще не конец, что Красавин, как всегда, остынет, позвонит, приедет, и у нас будет возможность, если не отмотать назад, то хотя бы поговорить нормально.

Но шли дни, а от Богдана не было ни сообщения, ни намека на желание продолжать что-либо. И это… удивило, задело, а после подкосило.

Оказывается, я не ожидала. Хорохорилась, конечно, бравировала, играла в невозмутимость и непробиваемость, а на деле абсолютно не была готова к такому повороту событий.

Когда паника, охватившая меня, стоило осознать свои чувства к Красавину, отступила, и я осталась один на один с последствиями своих страхов, будто шоры спали.

Что я наделала? Зачем? Все ведь действительно было хорошо. Но, видимо, в том и проблема: когда у человека хорошо, он непроизвольно начинает искать, где у него плохо. Он же создан выживать и бороться, а когда не надо бороться — это непорядок и беспокойство. Такое, понимаешь ли, эхо естественного отбора. Ну, или просто я — дура трусливая.

Признать это не то, чтобы сложно, но к принятию всегда приходишь не сразу. Сначала продолжаешь ерепениться, отрицать, мол, ну и ладно, и даже хорошо, все равно ничего бы не получилось.

Гонишь его, гонишь из мыслей, а в сердце-то он уже давно прижился, и ты только и делаешь, что телефон из рук не выпускаешь, боясь пропустить сообщение. И так раз, два, неделю, пока не приходит злость, полная сарказма и яда.

Вот, значит, как ты меня любишь?! Хороша же любовь — слиться после одного отказа!

Пусть это в корне несправедливо, неверно, но так хоть немного… хотела бы сказать, легче, увы, нет. Просто не рвет так сильно на куски и то лишь до поры — до времени. Ведь однажды снисходит принятие и все…

Не остается ни злости, ни бравады, ни страха, одна лишь любовь и понимание, что у всего есть предел. У терпения тоже. И я не имею никакого права обвинять Богдана в чем-либо. Он не виноват, что мой страх оказаться не такой особенной для него, на протяжении наших отношений только и делал, что заталкивал в дальний угол его отношение и обесценивал поступки. Пока Богдан говорил мне всеми способами о своих чувствах, об их серьезности, я сама — только о своих сомнениях. Сомнениях в себе, в наших отношениях, да во всем. Так какого черта теперь плачу, предъявляю претензии, иронизирую?

Ах, не стал бороться, слился, любит не по Шекспировским канонам, а сама? Люблю, борюсь?

Только, если против самой себя. Вопрос «ради чего?» нет-нет, да возникает, глядя на детей.

По окончанию рождественских праздников они возвращаются в свою привычную, насыщенную друзьями, увлечениями, учебой жизнь, и я становлюсь в ней предметом домашнего обихода, про который вспоминают исключительно, когда он понадобится. Обид это не вызывает, но вот тоску и тот самый вопрос — очень даже.

Нет, я безусловно рада, что у моих детей все хорошо и спокойно, к тому и были все мои стремления, но будучи одна за ужином в огромном, пустом доме, невольно начинаешь думать, как все могло бы быть…

Впрочем, думаешь постоянно: читаешь новости, засыпаешь, глядя на совместные фото, с комом в горле прокручивая в голове каждый момент, когда были счастливы вместе, ищешь своего мальчика в каждом мужчине, ходишь в те рестораны, которые он любит, проезжаешь мимо его клуба, лишь бы только краем глаза, на секундочку увидеть, но, видимо, те крохи удачи, что у меня были, Богдан забрал вместе с собой, оставив лишь горечь и неизбывную тоску.

Тоску по его бархатному голосу, хвойно-цитрусовому запаху, горячим прикосновениям, по его задорной, мальчишеской улыбке, заливистому, громкому смеху и теплому, лучистому взгляду, от которого все внутри цвело и пело.

На фото в светской хронике с прошедшего благотворительного вечера он серьезен, хмур, отчужден, под ручку, видимо, с той самой, упомянутой «защеканкой», и все во мне не просто противится, оно собственнически рычит, параллельно скандируя «дура, дура, дура!».

Какое-то время я не оставляю попыток забыть Красавина. Работаю, как сумасшедшая, тренируюсь, затеваю даже небольшой ремонт в доме, а потом смотрю на себя измочаленную в зеркало и признаю, что внутренний голос скандировал не зря.

Как? Ну, как можно такого мужчину забыть? Как его разлюбить и допустить мысль, что все истлеет и придет кто-то другой, подходящий? Будто кто-то мог быть ему ровней.

Да ко мне в жизни никто, ни разу не относился с такой заботой, нежностью и пониманием. Это не заменишь, не вытравишь и не сотрешь. Впрочем, я перестала пытаться, просто плыла по реке тоски, скучала до исступления и любила, любила, любила, понимая, что не могу без Богдана. Не дышу, не чувствую вкусов, не различаю дней.

Но были и несомненные плюсы: любовь к нему делала меня чуточку смелее и решительнее. Так, наконец, случился откровенный разговор с Анри о том, что у меня уже есть любимый мужчина, и открыта я исключительно для дружеских отношений, которые мне очень бы хотелось сохранить с Патэ.

Честно, я была готова к самому худшему исходу событий, но Анри приятно удивил, заявив, что рад, что я решилась сказать правду, ибо наблюдать за моими попытками усидеть на двух стульях, ему было крайне неприятно и только по этой причине он обдумывал дальнейшую судьбу нашего сотрудничества, поскольку неконкретные, юлящие люди — так себе бизнес-партнеры.

Сказать, что я испытывала неловкость во время этого разговора — не сказать ничего, но его итог будто снял с моих плеч огромный груз и, оказалось, что общаться с Анри Патэ действительно приятно, когда все точки расставлены над «ё». Решив окончательно закрепить наши отношения в статусе «дружба», я пригласила Анри на свой день рождения и, получив его согласие, впервые за много дней ехала домой с легким сердцем. Правда, мое приподнятое настроение продлилось недолго, ибо необходимость сделать главный «первый шаг» давила так сильно, что я не могла ни спать, ни есть. Впрочем, меня и без того подташнивало периодически, хоть за всеми переживаниями я все время отмахивалась от этого тревожного звоночка.

Все, что волновало сейчас — это бурлящий котел противоречий моего разума и сердца. Я отчаянно искала компромиссы, чтобы никто не пострадал, и ведь находила, отчего внутри все начинало трепетать надеждой. Вот только прийти с опущенной головой и просить прощения… Я не знала, как, поскольку никогда не была той, что виновата, а теперь не находила слов, ибо все они по-прежнему с оговорками. Да и тараканы все еще сжирали добрую долю моих бабочек.

Что, если уже поздно? Что, если уже не надо? Что, если это все-таки ошибка?

И еще миллионы «что если?». Мне малодушно хотелось зарыть голову в песок, и будь, что будет в надежде, что Богдан сам не выдержит-таки и придет, но в то же время я понимала, что не могу снова ломать его гордость, ибо, как никто знаю, вместе с ней ломается все то, вдохновленное любимым человеком и ему посвященное, пока однажды не превратится в ненависть, а это последнее, чего бы я хотела в наших отношениях.

И пусть мне страшно до безумия, но я еду в питомник, выбираю самого миленького, гипоаллергенного Йоркширского терьера и решаю, что дам себе еще немного времени, а после поеду и подарю Богдану. Он же хотел собаку…

Глупо, конечно, но вряд ли из нашей ситуации есть какие-то удачные для моей гордости выходы. Да и какая гордость, если без него свет не мил?

Словно в ответ на все мои сомнения, Денис приезжает из школы взбудораженный и с горящими радостным блеском глазами.

— Мам, представляешь, мне звонил тренер и сказал, что я могу вернуться к тренировкам?! — объявляет он и, протараторив, что сейчас быстро соберется и поедет, убегает к себе в комнату.

У меня же внутри все переворачивается вверх дном, сердце колотится, как оголтелое, а на губах расцветает такая же, как у сына до сумасшествия радостная улыбка.